Правда и вымысел о моей жизни (продолжение)

Марафон.   
Посвящаю другу и однокурснику Владимиру Старцеву

Стук сердца, да дыханья жар
Работа мышц, и пот, и стон
Народу-у! Ой! А вдруг пожар?
А вдруг беда! Горит амбар!
Но! Это лыжный марафон
Спортсмен серьёзен, как боец
Секунды тянутся в часы
Не видит он, ни той красы,
Что вкруг его, ведь на весы
Поставлен мужества венец!
И, наконец звучит: "Пошёл!"
Мозг лихорадочно кричал
Двадцать шестого обошёл,
К отметке "Пять" вторым пришёл,
Но далеко ещё причал!
Ведь впереди ещё тыщь пять
Тяжёлых метров. Вот «Тягун»!-
Одно желанье- лечь и спать!
Но снова встряска; спуск опять
Дышать легко, в ногах чугун!
За спуском снежная равнина
Навстречу ветру поворот
В двухстах шагах бежит детина
Несокрушимая лавина
А как идёт он! Как идёт!
Ты темп взвинтил, спина уж рядом!
Соперник начал уставать!
Пусть льётся пот, пусть катит градом,
Ты должен силы все отдать!
..Один на финишной прямой!
А там друзья! Скорей домой!

1980 год (написана на втором курсе КПУ) Давид

«Лыжная эпопея» зимой сменилась «Летней» весной. В мае, в конце первого курса нас позвали во Владивосток, пожить два дня и, между делом поучаствовать в спартакиаде средних технических заведений и училищ в краевом центре. Остановились мы неподалёку от стадиона в спортивном зале какого-то общества (может быть, «Трудовые резервы» или того же «Динамо»). Запомнился мрачноватый зальчик с гимнастическим помостом и беговой дорожкой, оканчивающейся паралоновой ямой. Возле ямы стояли брусья и перекладина. У стены была лестница, которая вела на зрительский балкон. Мы разместились кто где пожелал. Я прилёг отдохнуть в гимнастической яме. Кто-то из ребят расположился на матах у шведской стенки, кому-то место нашлось на втором этаже в раздевалке, в тренерской расположились наши девушки. Через полчаса мы собрались вместе и накрыли возле «ямы» общий стол. Юрий Фёдорович доверил нас старшекурснику, а сам умчался на тренерский совет. «Чебурашка» (так в шутку мы звали старшекурсника между собой) - килограмм 160 весу и метр девяносто ростом, оказался общительным и юморным парнем; у него были длинные вьющиеся чёрные волосы, большая голова, круглое добродушное лицо, он носил очки, был с нами на одной волне. Мы выложили свои запасы на «общий стол» и принялись за еду, весело и беззаботно, ничуть не переживая за соревнования, отдаваясь всем веяниям юности! После обеда мы немного полежали, поиграли в карты. Потом разбрелись; кто в город поехал на экскурсию, кто пошёл на набережную. Чебурашка объявил встречу в пять часов у ворот стадиона и закрыл зал. Я пошёл на море. Спустился по лестнице к Набережной. Был жаркий день. Я купил мороженное и съел его под одним из многочисленных грибков…  К пяти часам я пришёл к «Динамо». Чебурашка провёл всю собравшуюся группу на трибуну, где мы стали ждать руководителя Пономарёва Юрия Фёдоровича с мандатной комиссии. По дорожкам бегали настоящие спринтеры и стайеры (в то время я впервые понял смысл этих слов); в адидасовских майках и трусах. А главное, у них на ногах были настоящие фирменные кроссовки, в то время, как мы были в кедах. Это всё равно, как «Запорожец» и «Мерседес», если говорить автомобильным языком! Ребята все были, как на подбор – поджарые, мускулистые! И в мою голову стали закрадываться сомнения, туда ли я попал?! Юрий Фёдорович пришёл вскоре, рассказал нам кто и когда бежит, прыгает, метает. После инструктажа мы отправились в свою «гостиницу», попрыгали сальто в гимнастическую «яму», повесели на перекладине, погонялись друг за другом. Жаль, никто со мной бороться не захотел! Но с меня и сальто было достаточно; так накрутил! До тошноты! Потом ужинали, играли в карты с девчонками. И разбрелись по своим углам, когда Чебурашка напомнил, что завтра соревнования.
 Проводилась легкоатлетическая спартакиада на стадионе «Динамо». Мне достались 1000 метров, а на следующий день кросс 5000 метров. Не помню такого легкого бега, как в начале тысяче-метровки! Никогда ещё так легко себя не чувствовал! Как только бег начался, у меня как будто выросли крылья! Я опередил всех метров на сто к первому повороту. Но! Случилась вот какая оказия – пробегая мимо крайней трибуны, я услышал чью-то реплику: «Во! Дурак! Куда это он так разогнался?!». Я сразу как-то сник, побежал притормаживая; может и правда надо поберечь силы? Тут меня настигла остальная группа, «съела» меня благополучно, и я прибежал к финишу последний. До сих пор верю, что, если бы не та реплика, я совершил бы подвиг, хотя в том забеге бежали разрядники, кмс-ы и члены сборной края. Эх! Знал бы – заткнул уши и одел тёмные зеркальные очки, как буферный заслон от «доброжелателей»! Отличался мой бег на 5000 метров. На следующее утро часов в десять я вышел на старт. Человек 18 было в забеге. Были и «поджарые» стайеры с лицами, как у сфинкса, невозмутимые. У меня же сердце выпрыгивало из груди… Начался бег, круг за кругом; пять тысяч метров (четыреста метров круг) – это двенадцать с половиной кругов. Первая половина дистанции была очень тяжёлой. Выручала моя «дыхалка», я отвлекался тем, что считал круги, загибая пальцы. Группа «продвинутых» стайеров сразу оторвалась от основной группы и ушла вперёд (потом они обогнали всех круга на три). Я бежал в середине основной группы. Задача «выжить» стала вполне решаемой во второй половине дистанции, когда организм вошёл «в ритм». Пока бежал, солнце поднялось выше (близился полдень). Пот застилал глаза, ноги наполнились тяжестью (потом меня просветили, что причина такой усталости – скопление молочной кислоты). Я превозмогал себя, каждый шаг давался всё труднее. Потом я разогнул все пальцы и уже не знал, какой круг я бегу. Я потерял счёт!... Одна мысль в голове: «Главное, чтобы не последним!» - в этом случае я смогу принести команде очки (последний не принесёт очков в том случае, если его результат будет не быстрее 20 минут; по всем расчётам у меня должно получиться, если приду не последним). Когда (по моему исчислению!) я вышел на финишную прямую и, оставалось пробежать меньше ста метров, я шёл впереди двух спортсменов (один был из Спасска, я запомнил, потому что его я и обогнал в конечном итоге), пересекая «финишную» черту, я выдохнул и остановился удовлетворённый, что обогнал «аж двоих!». И вдруг слышу, как судья на дорожке говорит мне: «Ещё круг». Это было, как удар грома! Я не верил в происходящее, я выдавил из себя: «Как (!), Ещё круг?!». И, кое-как переставляя ватные ноги, я попытался «изобразить» подобие бега, но чего мне это стоило! Пока я набирал хоть какой-то темп, меня на повороте обогнал парень в «адидасовских» (?) трусах – разрядник из Владивостока. Последние метры дистанции я пробежал «на морально-волевых». Я всё же не позволил обогнать себя последнему (из Спасска) и принёс очки нашей команде, преодолев двенадцать с половиной кругов (под палящим солнцем) за 19 минут 57 секунд. Юрий Фёдорович поблагодарил меня; уважительный и добрый наставник; он также заслуживает только самых добрых слов и огромного уважения! Как возвращались домой, не помню.
 Были и недопонимания. После спартакиады у меня с Виталием Адяном возникла ссора на уроке, после которого я «вызвал его на дуэль», мол, «пойдём, выйдем!». Он сразу отказался: «Ты что?! Игорь, я ничего не хочу!» Мне даже стало стыдно. Мы больше с ним не ссорились. Более того, мы стали больше общаться. Он побывал у меня в гостях, и не один раз! Добрый Виталя по национальности удегеец, родом из Красного Яра. Этот народ является одним из первых, который с древних времён заселял наш край. Центром обитания туземцев удегейцев является Императорская (ныне Советская) гавань. Это колыбель удегейцев и других орочей. Позже, после вторжения «цивилизации» в их племенной уклад, они в поиске средств к существованию расселились вглубь Приморского (Амурского) края, удалившись от моря. Однако, нет лучших мореходов, охотников, следопытов, чем орочи и их потомки удегейцы!
 Сейчас я хочу рассказать ещё об одном моём товарище и однокурснике Владимире Старцеве. Он родом из Екатеринбурга. Приехал в Приморье с мамой и поступил в наше училище с основательной музыкальной базой за плечами! В Екатеринбурге он окончил музыкальную школу по классу фортепиано. Сколько он знал в сравнении со мной! Конечно, он был для меня примером (и немного раздражителем!). Той же майской порой (после спартакиады) я пригласил Володю к нам домой, познакомил с мамой и с десятилетним братом. Это была суббота. Мы, свободные от занятий, прекрасно проводили время, играли на гитаре. Володя показывал мне новые аккорды, иногда мы выскакивали на кухню и перекусывали. Потом мама позвала нас обедать. Мы наелись на этот раз «до отвала» и снова сели играть на гитаре, а потом слушали пластинки на моей «Ригонде», крутили бобины на магнитофоне (мне его подарили родители на пятнадцатилетие «Комету 212»), слушали Аббу, Бони М, Смокки, Битлз, Пинк Флойд и других «динозавров»!
Часа в четыре решили сходить в магазин. Это было целое приключение! Когда мы подошли к мжковскому гастроному (на углу одноимённого «мжковского» дома – там, где мама покупала для меня Каракум, когда водила в детский сад), на крыльце нам перегородила дорогу группа «местных бандитов», шпана, отиравшая подъезды окрестных домов, кто-то из них уже отсидел, кто-то готовился. Главарю приглянулся мой серебряный браслет на правом запястье. Собственно, это была «неделька», только потолще. Он причмокнул языком, для «вежливости» попросил (одновременно пытаясь снять) «примерить». Я отшутился в тон его глупому желанию, мол, да мне и самому она «к лицу», и я намереваюсь её поносить ещё какое-то время; говоря это, я крутанул кисть на себя и вырвал руку из «дружеского» захвата алчущего добычи хулигана. Он опешил от такой неудачи и переглянулся с «подельниками», которые с интересом (как тигр собаку) разглядывали меня. Я кивнул головой Володе Старцеву, и мы вошли в магазин. Мы купили казинаки («для вытаскивания пломб из зубов» - шутка!) и направились к выходу, пережёвывая эту гадость, отклеивая её то и дело от нёба и многострадальных резцов!  Я в тайне надеялся, что «экскорт» переключился на другие задачи и покинул место временной дислокации. Но я ошибался. На крыльце их не было, но они были неподалёку. Как только мы вышли, они двинулись к нам навстречу и перекрыли дорогу прямо посередине проезжей части, где мы намеревались переходить. «Главный» взял меня за руку. Я крутанул кисть и вырвался. Намереваясь уйти, я повернулся к нему спиной, но тот грубо схватил меня за плечо. Я развернулся и ударил его в лицо. Он ответил тем же. Удар оказался настолько сильный, что я на мгновение потерял ориентацию. Так мог ударить либо боксёр, либо обыкновенный бандит с кастетом в руке.  Я подразумеваю второе, т.к. некоторое время сам занимался боксом и знал боксёров в городе. Кровь ручьём хлынула на землю. Я невольно схватился за переносицу и понял, что нос сломан. Меня шатало. «Вова, бежим!» - сказал я и побежал по дороге. Старцев вначале побежал за мной, но потом начал отставать. Я остановился и повернулся к товарищу. Его с идиотским смехом держал за пальто мой знакомый Женя (я думал, что он будет на нашей стороне и не даст случиться беспределу, но чуда не произошло); Вова пытался бежать, делал соответствующие шаги и махи руками, но все движения выглядели нелепо и не приносили никакого результата; это был бег на месте. Женя держал его за пальто и хохотал. Я тянул Володю в противоположную сторону, пытаясь вырвать его. Основная группа нападавших наблюдала со стороны. Не знаю, сколько могло это продолжаться, но тут посигналила машина «Жигули» второй модели. В салоне сидели мужчины; «Жигули» объехала нас и остановилось через несколько метров. Пассажиры и водитель обернулись в нашу сторону; они не стали выходить на проезжую часть, сидели и ждали. Паузу держать порой важнее, чем «сотрясать воздух». Пауза подействовала на шпану, они отстали и скрылись во дворах. А мы с Володей пришли ко мне домой; «Ничего себе! За хлебом сходил!»… 

ДОБАВИТЬ: Часа через два после моего возвращения домой (Володя Старцев ушёл в общежитие) пришёл с работы мой отец. Он увидел мой разбитый нос и спросил, что случилось. Я рассказал ему всё. Он стал обуваться. Я спросил: "Ты куда?" Батя ответил: "Пойдём, покажешь, кто это сделал?" В этот момент в дверь постучали, пришёл мой товарищ Федченко Александр, с которым мы тренировались в одной секции. Он пожелал пойти с нами. Когда мы пришли на место, никого не было из шпаны. Улица жила своей жизнью; шли люди, проезжали автомобили. Только шпаны не было. "Нет никого!" - озвучил я свои мысли. "... Может быть, они во дворах?!" Но во дворах мы не стали выискивать. Не думаю, что это была нерешительность со стороны моего отца. "На месте преступления" поймать наглецов и наказать - это одно. Во дворах - другое. Теперь я понимаю, что, поддавшись первому импульсу, Батя рассчитывал поймать их приблизительно на том же месте. Тогда возмездия им невозможно было бы избежать. Но, повторюсь,во дворе они в своей среде. И идти на обострение - это значит подставить под удар меня и моего товарища, и самому поступить неосмотрительно; отец сам прошёл суровую школу детей войны. Он знал такие законы двора, о которых не знали мы, тем более не знают их сейчас. "Мой дом - моя крепость!" Вот, пожалуй один из тех законов, утраченный со временем. Пришлось оставить нашу затею и вернуться домой. Мы хотя бы попытались. К слову сказать, никого из той шпаны и больше ни разу не видел; исчезли, как-будто их и не было.

Примечание: с Виталей Адяном попадаем в заварушку - Степаненко. Грабёж - два мужика, менты. Чем же закончилась наша эпопея со Степаненко. Занятия у Ивана Николаевича Василенко. Несостоявшийся духовой оркестр и «свалившийся» прямо на голову народный. Окончание второго курса, учебная практика. Бросаю КПУ. Но связь поддерживаю (инструменты отдаю долго и «огнеупорно»), по-прежнему прихожу в общагу (до Марины Злобиной).

К началу второго курса я освоился со своей немного сдвинутой носовой перегородкой, которую то и дело ощупывал, изучая в зеркале; я переключился на другое - изучил всю структуру учебного заведения и не побывал разве что в кочегарке! Стал частенько оставаться в общежитии ночевать; с моим характером одиночки это кажется на первый взгляд даже удивительным. Но было любопытство! Как живут мои товарищи вдали от дома? И не только это. Та самостоятельность, взрослость, к которой я стремился была какой-то неполной, урезанной без того, что могла дать общага. А дать она могла не мало! Во-первых, отсутствие родительского контроля рождало опьяняющее чувство свободы; казалось, что это и есть Взрослость! Романтика! Ожидание чуда! А девушки? Разве это не загадка, которую хотелось бы разгадать?
Среди моих одногруппников были ребята в сравнении с которыми я выглядел просто ребёнком. Да я и был таким по сути! Ещё за год до этого я с искренним удивлением и возмущением заявлял своему «продвинутому» другу Володе Рыпалову, мол, как это можно трахать женщину? Но «ветер свободы» проветрил мои мозги! И я стал интересоваться самой возможностью адюльтера. Общага предоставляла их в большем количестве, чем иное, известное мне до сих пор пространство. Я не знал, что всё окажется значительно сложнее. И такая возможность мне представится только год спустя, когда я не буду уже в числе учащихся; буду рефом собираться в первую свою поездку.
 Но! Я всего этого не знал и занимался удовлетворением своих «пробелов» путём расспросов и вопросов. А задавал я их каждый свой визит немало. Мои главные гуру – Коля Симонович и Володя Старцев. Коля видел в моём лице истинного неискушённого в любви ученика. Я искренне хотел знать Всё! Он рассказал мне (пардон, дамы!) о некоем таинственном и чувствительном местечке под названием клитор, стимулируя который, мужчина доставляет наивысшее наслаждение женщине. Я долго выяснял «его» местонахождение, напрягая свои собственные познания в анатомии. Потом Коля объяснял мне приёмы и необходимость предварительных ласк, наличие (при этом) смазки, которая «говорит о готовности женщины» - можно переходить к следующему важному шагу, собственно, к половому акту. Коля рассказывал мне и о позах, в которых он советует совокупляться (испытано им на собственном опыте!) и о том, как определить предпочтительную позу по строению фигуры; если женщина (девушка) при ходьбе слегка отставляет таз, с ней совокупляться предпочтительно сзади (называется «сиповка»), если держит корпус прямо – её влагалище расположено рядом с клитором – с ней наилучшей позой является стандартная поза сверху. Но! Самой интересной является расположение половых органов прямо по центру, когда влагалище и от клитора, и от ануса находится приблизительно на одинаковом расстоянии. Этот «вид» называется «королёк». С ней можно по любому; хоть сзади, хоть спереди, хоть снизу, хоть сверху; самые богатые фантазии присущи таким женщинам, самые неожиданные открытия ждут пытливого исследователя на «пути познания» такой Загадки!
А Володя Старцев рассказывал мне о «волшебном чувстве блаженства», которое достигается в наивысшей точке расслабления. Ради этого наслаждения и происходит «общение» мужчины и женщины. Спасибо, Вова! Спасибо и Коля! Первопроходцы и «сеятели» на ниве Любви!
 Но! Настоящим откровением для меня всегда оставалась музыка! Я знал один лишь достойный критерий – музыка делится на Красивую и не красивую! Других разделений (на стили и направления) для меня тогда не существовало. Да, по большому счёту, нет их и сейчас!
 Откровением для меня стала и «Лестница в небеса»! В «русском» варианте я впервые услышал её от одного из первокурсников, когда приходил ночевать к товарищам в общагу. Это случилось часов в 12 ночи. Невысокого роста длинноволосый паренёк (по имени Саша) взял в руки гитару и начал завораживающее арпеджио, потом запел: 
«Отчего не пойму я забыть не могу
Твоих карих задумчивых глаз!
Даже дети в саду может нам на беду
Называли влюблёнными нас.
 За этот взгляд что бы я только не дал!
Я для тебя на всё пойду!
Поставлю Лестницу волшебную я небо!
Зажгу Счастливую Звезду!...»

 Потом гитара переходила из рук в руки. Всем хотелось запомнить этот «перебор». До четырёх утра общага словно бы сошла с ума. В числе «сумасшедших» был и «ваш покорный слуга»! С тех пор «русская Лестница» стала моим «пропуском» в мир музыки (позднее – брендом моего преподавательского стиля; ни один из моих последователей в гитаре не миновал «Лестницу» - в ней собраны все базовые умения, без которых трудно считать себя образованным гитаристом). Как сейчас помню ту бессонную ночь; нетерпеливое «сидение» в очереди – когда гитара освободится, и Саша сможет показать вожделенные аккорды. Но! Пока до меня дошла очередь, Саша устал и отправился спать. Меня «доучивали» сонные, Володя Старцев и Коля Симонович. А после того, как «сломались» и они, я продолжил «штурм» самостоятельно, угомонившись в четыре часа утра. Зато я стал обладателем бесценного достояния! «Лестница в небеса» в её русском варианте с тех пор со мной. И Любовь эта на всю оставшуюся жизнь! На следующий день я демонстрировал своим товарищам, чему научился. Володя сказал, что есть ещё английский оригинал «Лестницы в небеса» - «Послушай группу Led Zeppelin! Английская версия “Stairway to Heaven”. Ты будешь впечатлён!” Я спросил: «Красивая музыка?» Володя причмокнул языком и загадочно уставился в пустоту. Я загадал себе это своим желанием. И, спустя несколько лет услышал английский оригинал.  Что-то было похожее, но очень отличалось по уровню сложности! Ещё через много лет я научился и английскому варианту! И даже совместил оба!
 Из глубины времени проступают лица. Почти стёртые, но они принадлежат конкретным людям, с которыми связаны те или иные впечатления моей души, те или иные переживания и события. Поэтому, наверное, они продолжают жить своей жизнью и имеют на это право; кто-то живёт в реальности, а кто-то уже в другом измерении. Но Что эта Грань для Бога, для Его Вечности?! Одна условность! Раз были, значит Есть! И всегда будут! 
 Так из марева времени проступает лицо длинноволосого парня. Это родной брат моего однокашника Коли Симоновича. Он приезжал в Уссурийск, поступил в училище и учился несколько месяцев. Мы виделись в общежитии несколько раз. Мне он показался непростым, с вкрадчивым характером. И в то же время современным парнем. В свои 16 лет он выглядел старше, одевался модно, разговаривал со всеми на равных. О таких людях говорят – «раз имеет собственное мнение, значит самостоятельный! И, если не испортится (много искушений в жизни), сумеет реализоваться в обществе и встать на ноги!» Бросили они училище примерно в одно время. Коля проучился около двух лет. Сейчас я не знаю ничего о них, никто, кого я спрашивал, о них тоже ничего не знает. Неужели человек может так затеряться?! Наверное, может. Но! В этом случае я, возможно, не у тех спрашивал. Надо будет спросить у Володи Старцева. Да, и Валентин Кирилюк (наш староста) должен о них что-то знать.
 Ещё одна личность интересна. Бедовая. Белобородов. Много мучился сам и мучал нашу Надежду Григорьевну. Напивался или накуривался коноплёй, прятался голым в шкафу. «Долго бился одиночества колокол», потом забрал документы или отчислили его. Чем запомнился ещё? Невзлюбил он нашего тихоню Белоусова, избивал его при всяком удобном случае. Белоусов боялся Белобородова панически. В прямом разговоре последний обещал мне больше не издеваться над бедным отличником, но я жил в городе им не мог отслеживать ежедневно то, что творилось в общаге. Мне кажется, что это болезнь делала Белобородова таким. По сути ведь добрый парень, но с затуманенными мозгами личность его резко менялась. Лечить такие болезни тогда не умели. Да и сейчас на бедных людях делают, скорее, бизнес, а не лечат. Вот так бьётся – бьётся «колокол» и пропадает, «тает божьей лампады Свет»!

До дна

Как жизни путь непостижимый
Меняет женщин и мужчин!
Когда-то юноша ранимый,
Сегодня пьёт, живёт один.
А женщин! Сколько их по свету,
Наивных девочек в душе!
Одни! Но верят в сказку эту,
Что «с милым рай и в шалаше!»
..А «Государство» не мешает,
«Китайской мудростью» полна
Сия машина! Лишь взирает,
Как русский Вася пьёт до дна.

12 октября 2008 г. 

Уласевич Владимир. Старше на курс. Длинноволосый, хипообразного вида. Ходил в джинсах, курил, загадочно улыбался и, как будто бы много знал. Впрочем, запомнился он мне не только своим «протестным» видом. Он был миролюбивым и достаточно общительным студентом, немного фарцевал (сигареты «Мальборо», безделушки всякие, жвачка). Но! Странную песню всё время напевал: «И без конца свербило в ж … пе у него». Может быть, в этом и кроется разгадка его «оригинальности»? Впрочем, в шоу бизнес , а там ценятся люди с нетрадиционной ориентацией, Володя не пошёл. Он по-прежнему торгует. Уже на базаре – скупает и продаёт золотые украшения. Запомнил я его ещё и потому, что к нему приезжал младший брат (странное совпадение с Симоновичами), кажется поступил тоже на оркестровое отделение и, какое-то время проучившись, бросил училище. Он был такой же длинноволосый, как все мы в то время (царствования Битлз!). 16-ти летний хиппи был похож на младшего брата Коли Симоновича. Только брюнет. В то время, как Симонович младший был блондин. Зачем я так подробно описываю всё? Ещё не знаю. Неизвестно, что будет впереди! Вдруг самая мелкая деталь пригодится, и, раздвинув пласты памяти, оголит то, что важнее всего в жизни! Поживём – увидим! 
Я всё ещё нахожусь в том периоде жизнеописания, а именно в начале осени 1980 года. Тогда я стал мужчиной. К этому и поведу свой рассказ. 
 «Пока все дома»! На улице Крестьянской, дом 105-«а» квартира 4 живёт по-прежнему наша семья. Нас стало меньше с уходом дедушки. В семье случаются тревожные «всполохи». Но мы ещё держимся вместе. Я пытаюсь выдувать из альт – саксафона, арендованного у Ивана Николаевича Василенко (моего преподавателя духовых инструментов) членораздельные звуки, складывая их в «Серенаду» Шуберта, чем, вероятно, сильно «удивляю» наших соседей. Но у меня к ним свой «счёт», выработанный подростковыми комплексами; мне казалось, что они придираются ко мне, обсуждают за глаза меня и нашу семью; в общем подростковая мнительность давала свои результаты, и я своеобразно отвечал им своей «саксафонной мстительностью».
 В промежутках между занятиями (в училище и дома) я забегал во двор напротив, где мы с одноклассниками раньше проводили много времени. Ещё были свежи воспоминания о первых аккордах в беседке, пылающих щёках, когда туда на звуки гитары заглядывала Марина Супрунова (она нравилась мне, и я даже посвятил ей несколько стихотворений); я тогда готов был из кожи выпрыгнуть, чтобы она оценила меня! Потом мы с Рыпаловым, Байдиным, Шманько играли в «беседочный футбол» - увлекательная игра, в которой, не отрывая руки от скамейки, нужно было изловчиться и забить мяч под скамейку противника (естественно, не пропустив под свою). Эту игру мы опробовали однажды в «Солнечном», где с Володей были в первом отряде (подсмотрев её у детдомовцев). Приехали домой и в то же лето 1979 года буквально заразили ею всю округу!
 Во двор тянуло. Ведь не о таком «взрослении» я мечтал! Не хотелось уже такой стремительности! Наоборот, тянуло обратно в детство. У Володи по-прежнему были чувство к Эле Коптевой, с которой я однажды бестактно «пошутил» - слишком прямолинейно озвучил ей своё предложение мин …та. Это случилось в игре, как-то между прочим. Я даже сам такого от себя не ожидал. Ничего личного, просто подростковый жаргон, выражающий избыток гармонов.Тем более, сделал я это открыто в присутствии Володи, у которого не ладились с Элей отношения. Она стала обращать внимание на другого мальчика (на Вову Степаненко); мне было немного обидно за друга. Может быть это сподвинуло меня на такое «предложение», за которое мне немножко стыдно теперь? Может быть я провоцировал её, мстя за «поруганную честь» друга? Всё стремительно менялось. Сегодня одно, завтра другое. И вот у меня уже появилась дама сердца – студентка пединститута Оля. Она квартировала в том же доме. В первом подъезде на третьем этаже проживала «Хозяйка» тоже Ольга (моя ровесница), которая любила мои песни под гитару, приходила в беседку послушать, была и у меня дома в гостях со своей подружкой. Я пел для них (и даже свою матершинную песню «Дайте, дайте…»). Мы подружились. И вот «Хозяйка» приняла к себе (а это квартира её родителей) квартиранток из пединститута. Это, как я уже писал, дама моего сердца Ольга и её подруга Маргарита. Мы стали встречаться у «хозяйки» на квартире. Дела сердечные увлекли меня. Я забыл про беседки. Володя Рыпалов решал свои сердечные дела (соперник оказался изобретательным, действовал через Элю; она охладела к моему другу и, когда Володя Степаненко почувствовал себя «на коне», то стал наглым и дерзким, постепенно сведя на нет все «завоевания» моего друга, подвинув его с Олимпа. Однако, он не переходил границ «видимой дозволенности» (действовал, как я сказал, через сердце девушки; мол, пусть она сама выбирает. Время показало – в чём-то он был прав; у них впоследствии образовалась семья, родились дети). Так вот, наступил период, когда мы (школьные друзья) решали свои сердечные проблемы в одиночку. 
 Но, как известно, «свято место пусто не бывает». И на место моего Рыпалова заступил Просвирнин (также мой знакомый с самого детства; чуть ли не с садика). Тоже Володя (я ему даже в последствии посвятил стихотворение «Друг Вовка»); «хозяйка» пригласила меня отметить с её «домочадками» их профессиональный праздник День Учителя. Было назначено время, и я пришёл, заполнив образовавшуюся временно пустоту моим приятелем с детства Вовкой Просвирниным. Выпили, поели. Была гитара. Много песен, флирта. Мы остались ночевать … 
 Но! До постели было, казалось, так далеко! Я и представить себе не мог, как это у меня будет! Ни с кем до сего дня у меня подобного не было. Поэтому я волновался, много ел, выпивал, говорил (в том числе и полной несуразицы; остро чувствуя её, я, тем не менее, ничего с собой не мог поделать, продолжал нести чушь, краснея, скрывая неловкость своими гитарными пассажами). Друг Вовка, выйдя в очередной раз в туалет, задержался там дольше обычного. Девушки сходили за ним. Вова сидел, обхватив унитаз двумя руками, весь пол вокруг был залит его рвотными массами. Девушки привели его в чувство, умыли. Смутно помню, остался ли он ночевать, отправился ли домой. Может быть он уснул на кухне (там ближе к ванной). Мне удалось лечь с моей подругой на большой кровати. Причём «хозяйка» и Рита спали с нами в одной постели! Мы легли парами «вольтом» друг к другу. Я чувствовал холодные пятки Риты (она мне тоже понравилась!) и тепло Ольгиного тела; жался к ней (пардон!), щупал её везде и так возбудился, что у меня сильно разболелся живот, точнее – низ живота. Ничего подобного я раньше не испытывал. Боль была такой сильной, что я застонал. Меня крутило от боли и подташнивало. Ольга меня жалела, успокаивала, объясняя, что это от «перестоя». Утром пройдёт. Я не мог отказаться от «возможностей», которые мне предоставляла такая близость. Признаюсь, я пользовался моментом, просил Олю положить ладонь на моё причинное место. Она отказывалась, говорила: «Ты так не успокоишься. Будет только больнее!». Но я брал её ладонь и сжимал её пальцами моего лучшего друга. Я готов был терпеть любую боль, лишь бы чувствовать её прикосновение; это не просто чувственность, это знак, что тебя принимают таким, какой ты есть! Во всей целостности! Со всеми достоинствами и недостатками; с «этим местом» у меня было связано столько комплексов! И вот меня принимают «целиком», не отвергают (как я себя отвергал; самый безжалостный палач – я сам!), жалеют! Позже я объяснюсь точнее; меня поминутно прерывают посетители по работе, приходиться писать в полоборота! ... Продолжаю на следующий день. Чтобы этот фрагмент завершить, осталось добавить только - я разоткровенничался с моей первой женщиной, сказал о своём "заветном" желании, мол, (и это правда!), что она - моя первая "взрослая" связь, что у меня "не было Этого ни разу, что я очень хочу её! Я пытался снова и снова взгромоздиться на неё (Рита и "хозяйка" Оля делали вид, что спят, но мне сдаётся, что они не пропустили из моих "откровений" ни одного слова!). Ольга пробовала успокоить меня, но я был неудержим. Только надвигающееся утро и Ольгино обещание уступить мне в скором времени погрузили меня измученного в глубокий сон. Я проспал до одиннадцати. После чего меня накормили и проводили "под белы рученьки". "Карлсон улетел, но обещал обязательно вернуться!"
 «Возвращение» случилось недели через две. Потом снова и снова мы встречались каждую неделю раза два или три. Я напоминал ей про обещание, но она всё не могла решиться. Может быть, совесть будущего педагога вступала в противоречия с её женской сущностью?! Мы были рады друг другу, но время летело, а отношения не развивались. Полгода прошло, прежде чем это случилось. Я пришёл поздравить девушек с окончанием педагогического института (оставалась защита диплома и государственные экзамены) и пригласил свою Олю прогуляться за город (к нам на дачу). Ехали на автобусе до конечной, потом шли пешком мимо пионерского лагеря, Дубовой рощи, километра четыре по грунтовой дороге. Моя женщина очень устала, спрашивала то и дело: "Когда же мы придём!?" Измученные ожиданием и дорогой, минут через сорок мы были на месте. 
 Конец апреля, но было жарко, как летом. Мы подошли к нашему дачному домику, я достал ключ, открыл висячий замок. Ольга попросила принести банку воды. Мы попили, умылись с дороги на веранде. Я собрался выплеснуть оставшуюся воду на кусты крыжовника и смородины, но моя подруга посоветовала оставить воду: «Пригодиться!». Я оставил трёхлитровую банку на столе «в предбаннике» (на веранде). Вошли в комнату. Сели рядом на диван. Объятия, поцелуи, легли в кровать … Не хочу упустить ни одного момента. Что самое важное?! Запомнился запах Ольги! (Я искал подсознательно или сознательно этот запах потом много лет!). Возможно, так пахла пудра, крем. Но! Что-то ещё примешивалось к этим «ингредиентам», что-то индивидуальное, имеющее отношение только к моей первой женщине! Не удивительно, что за всю последовавшую жизнь я встречал подобный запах раза два, и то лишь отдалённо напоминавший мою Олю. 
 Она старше меня. Мне 16 на тот момент. Ей 21 год. Я доверился ей. Оля велела мне сходить на веранду и обмыть головку. Потом выходила туда сама. А я лежал голый и ждал в предвкушении таинства «посвящения» во взрослую жизнь. В те последние мгновения перед «взрослостью» я судорожно пытался вспомнить всё, чем сумел обогатить себя за всю свою предыдущую жизнь по мере взросления. Я призывал в союзники всё своё либидо, вспомнил всё, что говорили мне мои учителя (Сергей Науменко, Коля Симонович, Вова Старцев, Вова Рыпалов и немногие другие) … И вот входит Ольга (тоже голая!), маленькая, хорошо сложенная миловидная, прелестно пахнувшая, чудесная! «Юркнув» ко мне под одеяло, она прижалась своим белоснежным телом! Блаженство! … Сначала совсем не хотелось шевелиться, словно бы каждая клеточка стремилась запомнить это мгновение. Потом я почувствовал, как по телу в разных направлениях стали проноситься всполохи, сначала слабые, потом всё сильнее. Меня буквально перетряхнуло, когда Ольга провела пальцами по нижней части моего живота! Я чуть не задохнулся от удовольствия; несколько раз мой живот инстинктивно втянулся и выпрямился – было похоже на судороги, но я всё осознавал и, эти «судороги» были очень приятные! Я ничего подобного раньше не испытывал, поэтому поинтересовался у моей «учительницы» - что со мной? Оля, прижавшись ко мне плотнее, зашептала в ухо (ещё одно яркое переживание – «шептание в уши»!): «У каждого человека на теле есть специальные места, воздействия на них усиливают желание. Их называют эрогенными зонами!»). Я сладостно закрыл глаза и что-то замурлыкал, как мартовский кот. Игры наши принимали всё более определённый характер; меня влекло к заветному потаённому месту, которое обычно скрыто и недоступно «простому смертному», а, как известно, «запретный плод сладок». Сначала я проник туда пальцем, потом двумя, когда эрекция стала в высшую точку, я лёг на девушку и стал уже членом искать «место проникновения». Вероятно, я нашёл не ту дырочку, потому что моя верная подруга и учитель перехватила моего «Ваньку» и вставила куда надо. Я начал делать движения… Ольга сначала оставалась неподвижной. Но, когда «Ванёк» выскользнул оттуда, я понял, что это отнимает чересчур много сил, мешает сосредоточиться на приятном процессе. Я поначалу психанул, однако виду не показал. Замешательство длилось несколько секунд. Когда Ольга вставила Его снова, уже я (в свою очередь) зашептал ей в ухо то, что слышал из рассказов своих более продвинутых учителей Коли Симоновича и Вовы Рыпалова – «Подмахивай!» - зашептал я. Оля стала делать встречные движения бёдрами; сначала осторожные, потом всё более смелые и амплитудные; приноровившись друг к другу, мы стали двигаться поразительно гармонично, как две арфы в дуэте, во всём дополняя друг друга. Я перестал бояться, что «дружок» опять выскочит из уютной тёплой раковины, расслабился и целиком отдался приятности этого таинства! … В какой-то момент я задвигался быстрее и замер … Сперма обильно, как взрыв, ворвалась в лоно моей подруги, сопровождаясь моим сладострастным выдохом. Оля присоединилась своими стонами к моим. Потом минуту-другую мы лежали в той же позе неподвижно; я чувствовал, как мой член пульсирует и подрагивает во влагалище её… Райское наслаждение вскоре пришлось прервать; так не хотелось (опять!) шевелиться, но Ольга рассказала мне, что «от мальчиков забеременеть в лёгкую», поэтому надо хорошенько подмыться. Делать было нечего, пришлось вставать и идти за банкой с водой. Ольга подмылась над тазиком, потом то же сделал я (наверное, также из опасения забеременеть!). Через полчаса мы стали собираться в обратный путь. Шли по лесу, держась за руки. В воздухе пахло озоном и весной. Тревога скользкой тенью прокралась внутрь на одно мгновение и исчезла, оставив в душе лёгкий неприятный осадок; я стал мужчиной, а что дальше? …
 с Виталей Адяном попадаем в заварушку - Степаненко.
Что жизнь напоминает матрац – «полоса белая, полоса чёрная», я уже начинал догадываться. И, вскоре за «белой» последовала она самая! Мы вышли с моим товарищем Виталием Адяном из моего дома, прошли через дворы; мимо ангара бабы Тани Карпенко, домов Науменко и т. Нади Смотрик, повернули направо и пошли по Крестьянской. Миновали первую пятиэтажку (дом 78). Только прошли дом Рыпаловых – Байдиных (76) и намеревались идти дальше к улице Ленина, как со двора нам вслед выдвинулась группа знакомых ребят, среди которых был и Олег Глушко. Мы с ним учились в одной школе (он на год младше). Парень он независимый; как-то раз косо посмотрел на меня, грубовато ответил. И вот, у меня сложилось мнение, что он меня не уважает. Я посчитал это слишком и, поскольку я не мог приказать ему «Уважай меня!», я решил включить испытанное средство (когда весь словарный запас исчерпан) – кулаки. Мы в день один раз минимум встречались на переменках в коридоре или раздевалке и вступали в кулачные бои. В основном, инициатором был я, бил первым; обычно сериями; град ударов сыпался на голову моего «неуважительного» соперника. Всё, вроде бы сломлен, повержен. Наступала пауза. В этот момент, когда я готов был внутренне отпраздновать победу, Олег выбрасывал свой удар; давал сдачи, я, обескураженный, снова собирался с «серией» и обрушивался на противника. Он (через паузу) отвечал снова. Так продолжалось практически ежедневно на протяжении двух или трёх недель. Я никогда не встречал такого упорства. Я не был побеждённым, но и победителем себя не чувствовал! Разве можно считать себя победителем, если твой противник не ломается, не просит пощады, не признаёт твоего первенства, не плачет перед тобой, не заискивает. Таким Олег Глушко был (и остаётся, надеюсь), как ветка сакуры под слоем снега; гнётся до земли, не ломается, коснувшись земной поверхности, сбрасывает с себя снежный балласт и  в верх; только снежная пыль оседает вокруг. Мы подружились с Олегом. Позже я узнал, что он стал заниматься боксом у тренера Дома культуры им. Чумака у Александра Горбачёва. Два года после этого у нас с Олегом не было конфликтов. И вот приятели встретились! Вечерело. Мы с Виталей остановились и обернулись на голоса. Я увидел Олега. Он увидел меня. Раскрыв объятия, мы пошли навстречу друг другу. Мы оба улыбались. Я решил подшутить (а может быть, произвести впечатление на Адяна; я не думал, что Олег не примет моей шутки) – я обхватил Олега двумя руками и слегка приподнял. Коснувшись земли, «ветка сакуры» вдруг «попёрла» на меня, обхватив также и, вскоре, придавила меня к трубе железного «бордюра». Я не ожидал, что моя шутка будет воспринята так «воинственно», тем более, что мы уже не были «противниками», а скорее приятелями. Я в свою очередь упёрся двумя руками ему в нос, и только таким образом восстановил вертикаль своей «изломанной об бордюр» спины. Мне было больно и неудобно перед товарищем (Адяном) за «фиаско», на Олега я разозлился за его неприятие моего юмора. Мы стояли с Олегом друг перед другом, раздувая ноздри, по моему, до нас обоих постепенно доходила мысль о нашей обоюдной. Мы могли бы пожать друг другу руки, если бы не один знакомый персонаж – подошёл Вова Степененко (в ту пору его взаимоотношения с Элей Коптевой стремительно развивались и набрали небывалую до тех пор высоту! Он плевал на всех; Вову Рыпалова (своего бывшего соперника) вообще не замечал! Гармоны!). «Ба! Олег! Да у тебя кровь! Кто это тебя (и смотрит на меня косо!)?» У Олега из ноздри и впрямь текла кровь; я упирался ему в нос, чтобы освободить свою спину. «Это он?» - Степаненко показывал в мою сторону пальцем. «И ты ему ничего не хочешь возразить!?». Подстрекатель вошёл во вкус. 
 Видя, что Олег не проявляет желания возобновлять ссору со мной, Степаненко «потянул одеяло на себя», мол, что ты хочешь Мне тут сказать?! Вероятно, он понимал свою роль – «пятой лапы у собаки» и от злости не находил себе места. Внезапно мне стало скучно от его «словесного поноса». Я сказал ему: «Сейчас я уйду, но поскольку, это моя родная улица, мы, скорее всего, ещё увидимся!». Развернулся и пошёл, увлекая за собой своего оторопевшего товарища (Виталя Адян стоял метрах в пяти от меня). Мы прошли по Крестьянской мимо домов, 74 и 72, повернули налево и двинулись вдоль дома по Ленина (он же Крестьянская 72). Шли мимо живой изгороди из молодых тополей, кустарников минуты полторы, потом услышали голоса. Обернувшись, мы увидели, как за нами идёт Степаненко во главе всей группы, всего человек шесть. Нас окружили. Я запомнил, что среди нападавших кроме Степаненко был и Шахун, возможно и Олег Глушко (пришлось идти!), и ещё кто-то из их класса (все они, кроме Шахуна) занимались в секции бокса в Чумака. Степаненко нанёс мне удар. Я ответил серией; Степаненко отступал и пытался выставить предплечья для защиты. Несколько ударов достигли-таки цели. Он больше не ответил ни разу. Но кто-то сбоку стал меня «покусывать». Я повернул голову. Шахун находился ко мне ближе всех, отклонился слегка назад и ударил меня ногой (вот, что значит стая! «С волками жить – по волчьи выть». А я его никогда пальцем не трогал. Более того, он всегда первым здоровался со мной, выказывая уважение. Я воспринимал его, как младшего товарища!). Мне надо было контролировать всех; главная угроза исходила всё же от Степаненко. Периферическим зрением я увидел, что проезжая часть хорошо освещена, что Адян уже там (по-моему, я сам крикнул ему, чтобы он выскочил на дорогу под уличный фонарь).  Я выскочил на дорогушку и встал рядом с Виталием. Мы выжидали. Страха не было. Стая прекратила «охоту». Продолжения не наступило. Степаненко увёл всех, пообещав «вернуться». И мы продолжили свой путь в общежитие КПУ. Какое-то время шли молча. Потом разговорились. Чувствовалось, что Виталий переживает за меня: «Как ты теперь будешь?!». «Ничего! Я там живу. Борзеть над собой никому не позволю!». 
 В следующий раз мы попали в заварушку уже втроём. К нам с Виталей в тот день присоединился Володя Старцев. Мы хорошо посидели у меня в гостях и вечером сытые и довольные шли пешком через весть город в «культяповскую» общягу (КПУ). Я отпросился у мамы ночевать к друзьям.  Уже наступили холода (была поздняя осень). Мы с Виталием были в спортивных шапках и варешках, Володя был в ушанке и кожаных перчатках. Мы проходили мимо нового дома быта «Экспресс», что через дорогу напротив церкви, и оживлённо разговаривали о чём-то своём. От крыльца «Экспресса» отвалились две фигуры повыше нас и присоединились к нам, шли прислушиваясь и поддакивая. Нам бы дуракам остановиться, как вкопанным, но мы, как простофили, продолжали идти, отвечая на их глупые отвлекающие вопросы. Как только мы поравнялись с угловым зданием на пересечении улиц Тимирязева и Краснознамённой (это здание старого дома быта, где нас детей родители фотографировали; сначала меня малыша, а потом Василька, когда он родился и подрастал) – двое активизировались, перевоплотившись из любопытных и доверчивых попутчиков провинциалов в опасных и агрессивных хозяев «положения». Один стоял, озираясь по сторонам, второй ударил Володю в лицо и скомандовал: «Протяни руки и молчи!». Владимир всё это сделал. Детина (приблизительно, 27-ми лет от роду) стянул с него шапку, затем перчатки. На наши с Адяном варешки и «гандончики» не позарился. Затем последовала ещё одна команда: «Идите вперёд и не оборачивайтесь, если не хотите лишиться глаз!». Мы очнулись от состояния столбняка только, когда завернули за угол старого КБО. Володя сплюнул кровь и с досадой сказал: «Вот не хотел сегодня одевать зимнюю шапку и кожанные перчатки! Одел и на тебе! Материн подарок, только вчера получил посылку!». 
 Мы шли и обдумывали, что делать. Сошлись на том, что надо бежать и заявлять в милицию. Напротив общежития культпросветучилища, что на Калинина, находится целый комплекс милицейских (ныне полицейских) образований (правильнее, структур!). Мы побежали. Ворвались в дежурную часть и сразу к окошку. Говорили взахлёб, перебивая друг друга. Нас выслушали, вызвали «тарантас» (правда, ждать пришлось не менее получаса). Посадили нас в воронок и повезли по улицам, приказав всматриваться в лица прохожих, не увидим ли мы (после получасовой «оперативности»!) своих обидчиков. Но их и след простыл; ни на остановках, ни на автовокзале их не было. Внезапно «воронок» остановился. Нас выгнали грубо из машины: «Вы сами под алкоголем (15-16 летние мальчишки!)! Проваливайте поскорее, а то самих закроем за ложную информацию!». Мы, оторопевшие вышли снова посреди города и поплелись в общежитие. Добрались туда только после двенадцати часов ночи.
Вахтёрша впустила нас, падающих с ног от усталости. Она могла этого не делать, т.к. обычно в двенадцать ночи общежитие закрывалось; ночуй, где хочешь. Но бабушка увидела в окно измученных пацанов, и сжалилась над нами. «Мир не без добрых людей!» - пробормотал я, прежде чем броситься в постель. Как только голова моя коснулась подушки, я уснул тревожным сном. Мне снились бандиты и менты. Я всю ночь бегал по городу не понятно от кого. Хорошо, что на этот раз это был только сон!
Следующие за этим события – это «прятки и догонялки». Совсем не означает сие, что жизнь вращалась только вокруг моей вражды со Степаненко; изысканным образом в ней находили место для вкрапления и мои дела с Олей, и мои мучения в постижении саксофона, и мои «на разрыв аорты» песни под гитару. И, конечно мои занятия борьбой, в которой я прогрессировал; выиграл первенство Приморского края среди молодёжи и готовился к Дальневосточным турнирам. Но всему своё место. А сейчас я пройдусь кистью художника по «мольберту» того периода вкратце, а подробнее (чтобы больше к этому не возвращаться) остановлюсь на нашей войне; чем же она закончилась. Итак, я не прятался ни от кого, ходил свободно, когда мне надо, в наши дворы. Но! Только, чтобы встретиться с друзьями; часто не находил их – ни Вову Рыпалова, ни Юру Шманько. Первый замкнулся в себе, второй нашёл других товарищей, о Павле Байдине можно сказать то же самое; он часто проводил время с ребятами младше себя; я позднее понял, зачем ему это было надо. 
Я полюбил ходить на танцы. Начало было положено ещё за год до этого, когда мне только исполнилось пятнадцать лет; мы с Байдиным пошли на танцы в парк Доса. Во второй раз я пришёл один, скромно стоял ближе к центру площадки, когда после неожиданного удара упал на четвереньки. И я даже догадывался по лукавым взглядам, кто бы это мог сделать (один из авторитетных «одиночек» - эдакий странный предводитель местной шпаны, который никогда не предъявлял претензий напрямую, действую по настроению; я как-то выше писал о «мутных», от которых не знаешь, чего ждать; они самые опасные, действуют спонтанно и могут нанести неожиданный удар в спину. К таким принадлежал и тот упырь! Но прямых доказательств у меня против него не было. Я просто продолжал ходить на танцы в Доса. И мне никто не угрожал, а однажды мы отметили возле водопроводной колонки, что была раньше немного наискосок от угла здания Дома офицеров, день рождения Лены (не помню её фамилию). Она была девушкой моего знакомого Сергея Вяткина, принесла полулитровую бутылку чистого спирта, мы разбавили её под колонкой и распили без закуски. Мои «собутыльники» вскоре разошлись по домам, а я вернулся на танцевальную площадку. Танцы были в самом разгаре. Но мне уже было не до них; внезапно стал действовать алкоголь, и вместо эйфории на меня накатила агрессия, и уже моя очередь наступила повести себя, как упырь. Я увидел перед собой солдатика в форме и фуражке и смотивировал себе; не люблю однообразие в армии, не хочу, чтобы мной управляли, как овцой безмозглой, и, тем более, чтобы надо мной молодым издевались дембеля, о чём я был наслышан. Из этого всего я сложил для себя формулу – не люблю армию; а воплощением этой «армии», где издеваются над новобранцами, я избрал бедного солдата. Я пошёл на него и с размаху ударил. Незамедлительно получил ответ и сполз по трубе на цементный пол. Удар наносил не солдатик (он даже не шелохнулся), а кто-то справа сбоку (и опять сзади!). Я сидел на полу, приходя в себя. Потом поднялся и завопил: «Кто меня ударил?!». Я ходил из угла в угол и повторял громко свой вопрос. Танцы закончились. Все потянулись к выходу, где меня встретил мой товарищ из нашей секции Сергей Вотинцев. Он взял меня под руку и предложил довести домой. Я шёл на ватных ногах и жаловался ему. Поравнялись с кинотеатром «Россия», и к нам подошёл высокий парень. Сергей его знал и поздоровался с ним предупредительно: «Здорово! Дима!». Тот кивнул и обратился ко мне: «Ты искал, кто тебя ударил? Так это я. Что хочешь сказать?». Я, в стельку пьяный, уже сам не мог стоять на ногах (так напиться в 16!), и продолжать какие-то разговоры сам тоже не мог, поэтому спасибо моему толмачу; я что-то промычал, а мой провожатый повёл меня дальше на мою родную Крестьянскую 105-а.
В следующий раз я расскажу, как мы сходили на «Зелёнку» с Байдиным, а потом вернусь к Степаненко.
Продолжаю. Доса не единственная танцевальная площадка Уссурийска того времени. Парк «Зелёный остров» также один из «древнейших» танцполов нашего города! Туда я и отправился на разведку однажды в том же 1979 году. Мне было 15 лет. Я пошёл на «разведку», простоял все танцы за оградой площадки, впитывая эту атмосферу, пожирая глазами непринуждённо танцующих  людей. «Я тоже так могу!»- думал я, и представлял себя на их месте; «я скоро буду рядом с вами, мол, «дайти мне только точку опоры!». Я ходил и «облизывался» несколько дней подряд, а потом собрался с духом и оплатил-таки за вхолдной билет; как было волнительно и трогательно это ощущение! «Я среди вас! Я такой же, как вы –взрослый и мне вторит Его Величество Музыка! Мне открыта дверь во взрослый, полный загадок и открытий мир! Всё по силам, способностям, талантам! У меня всё впереди!». Когда я освоился (приблизительно через месяц ближе к осени на пороге своего 16 летия), я похвастался перед своими одноклассниками во дворе, что «покорил Зелёнку», предложил пойти со мной на танцы Вове, Юре и Павлу – могласился последний. Мы с Пашей Байдиным пришли на танцы, купили билеты, прошли и скромно сели в сторонке, наблюдая за раскованными молодыми людьми – местными аборигенами. Я рассказал Павлу, что иногда прямо на площадке происходят драки; кто-то нападает на кого-то, сводит счёты, и обычно никто не вмешивается; менты всегда в решающий момент куда-то исчезают и драка заканчивается без неприятностей для зачинщиков; надо только действовать слаженно и решительно. Рассказывая это, я (обнаглевший юнец!) выбирал свою жертву, чтобы доказать правоту своих слов и самоутвердиться. Я увидел Косого. Этот парень не был с нами прошедшим к тому времени летом в школьном лагере труда и отдыха, который я описывал выше, но он учился в одном классе с Батуриным и Утяном; значит был потенциальным врагом, чем и подписал себе «приговор». Я предложил Павлу свой план; минут за пять до конца танцев я подхожу к нему и бью в лицо, если потребуется помощь, то Павел подстраховывает меня, потом мы быстро идём к выходу и сливаемся с выходящей толпой. Выждали время. Пошли. Поравнявшись с Косым, я всё же прошёл дальше и не решился бить сразу (он стоял в окружении двух девушек, и я замешкался), но потом, обернулся влево и неожиданно вернулся к нему (шаг или два), ударил в лицо, Косой упал. Девушки завизжали в голос. Тут из-за моей спины выскочил Павел и ударил лежачего на боку Косого ногой в голову; может быть этот удар был уже лишним, но каждый «самоутверждался» по-своему; может Павел тоже этим что-то хотел мне доказать?! Девушки продолжали кричать и стали закрывать парня собой. Танцы в этот момент закончились, толпа хлынула к выходу, безучастная к чужому горю, а мы (начинающие бандиты!) слились с толпой, вышли через входную дверь и скрывались несколько дней (из доверенных источников мне стало известно, что нас приходили искать, потом перестали; те, кто нас знал – нас не сдал, а кто не знал, но видел – тот забыл через неделю, как мы выглядим. Поэтому мы на следующей неделе снова пришли с Павлом, чтобы найти новый объект охоты; что-то в этом было противное моей природе, но я следовал внутреннему зову; мой зверь требовал жертв; кто мы были тогда – люди или волки - шакалы? Проследим наш путь вместе, если вы ещё не против! 
Далее: Вадик Потёмкин сказал мне, как чувствует себя и выглядит Косой, я признался, что неведомый Зорро – это я. 
Возвращаюсь к Степаненко (несколько внезапных встреч, потом мой вызов и его отказ).
 С тех пор я ходил по своей Крестьянской в ожидании неприятных сюрпризов, вроде удара в спину; не прятался, но и не демонстрировал «безудержную храбрость». Непостижимым образом дороги наши со Степаненко до поры до времени не пересекались. Чудо? Не знаю! Но! Может быть хорошо работали осведомители, докладывали, где я, с кем я. И было из-за чего Степаненко беспокоиться. Напрямую вызвать меня один на один у него не хватило желания. Я никогда его не видел одного, но всегда в сопровождении группы «сочувствующих единомышленников» - Глушко, Шахун, Репницин, и группа, чьи фамилии «не зафиксировала история», со временем (может быть мне это показалось?!) я стал часто слышать, что Байдин Павел со своей малолетней гвардией (Лошманов, Совдеев и др.) проводил время с ним в одной компании. Однажды я собрал небольшую группу, в которую входил Айвор Васильев (в последствии так страшно ушёл в мир иной) и ещё пара знакомых ребят. Мы сходили ко мне в гости и направлялись на танцы. Перешли Крестьянскую. И тут из-за дома нам навстречу на велосипеде выехал никто иной, как Олег Глушко. Мы не ссорились больше, но отношения были напряжённые; он был ближе к Степаненко. И не решился бы «на самодеятельность» - мириться без указания «сверху», поэтому встретились мы холодно, Олег быстро скрылся за поворотом; необходимо было решать – готовы мы встретиться с группой противников, или лучше отступить. Мы приняли второе (силы были не равны; я, двое моих сверстников, и семиклассник Айвор против неизвестности (сколько их? Если он там, то рядом кто-то есть ещё, затем Олег, которого мы встретили и шпана), короче, решили отступить. Но мы ушли, а не убежали. Прошли через двор рядом с четвёртой школой, где раньше был наш пришкольный участок, потом появились гаражи, хоккейная коробка», перешли улицу Пушкина и двинулись вдоль Краснознамённой на «Зелёнку», преследования не было.
 В другой раз почти в том же составе мы походили через двор у школы и за хоккейной коробкой на скамейке я увидел троих из группы (Степаненко с ними не было). На этот раз меня разобрала злость; мне показалось, что слишком большое место стал занимать в моей жизни этот выскочка Степаненко. И хоть передо мной был не он сам, но были те, кто тогда преследовал нас с Адяном, те, кто помогал «блюсти хорошую мину при плохой игре» моему врагу. Я решил хотя бы «выпустить пар». Но! Один из моих товарищей опередил меня и… поздоровался с Олегом Глушко. Возникла неловкая пауза (я не успел «сделать стойку» или предупредить товарища, что это «враги» - от этого пришлось ломать себя, а в чём-то и дружбу; с этим товарищем мы несколько десятков лет с тех пор не разговаривали, и только в 2015 в бытность мою контролёром КПП в «Электросети», где он также работает, мы с ним стали разговаривать), так вот, я решил идти до конца и всю инициативу взял на себя: «Вы, храбрецы! По сути налетать несколько человек на одного – это храбрость?! Я сейчас один, они (я обернулся к Айвору и двоим товарищам) не будут вмешиваться. Вы получите, что заслужили. Я подошёл сначала к сидящим на скамейке, сначала к Олегу, потом по порядку к двум другим его одноклассникам и нанёс каждому удар в лицо. После первого удара в скулу Олега я отскочил от него и поднял руки в стойку, ожидая бурного ответа, но ответа не последовало; та же «безразличная» реакция была у двух других ребят. Это был один из тех примеров, когда победа хуже поражения; атакованные мной ребята продолжали спокойно сидеть. Мы в молчании ушли. Только Айвор не предал, не бросил меня! Он ходил со мной на мои разборки всегда, когда я в нём нуждался. Хотя немного уже оставалось ему жить (он погиб в огне пожара, когда загорелись склады на месте нынешней новой 25 школы, а подростки побежали по крыше, не зная, что перекрытия не выдержат; крыша обрушилась…). 
 Теперь вспоминаю, как мы с Просвирниным попали в капкан. На этот раз «прессанули» нас!
А было это так. Мы с товарищем были в гостях у наших знакомых, о которых я писал. На третьем этаже у «хозяйки» Ольги по Крестьянской 76 мы засиделись до вечера. Ничего не предвещало дурного. Вдруг, когда мы с Володей уже собирались уходить по домам, в дверь позвонили. Из кухни, где нас с Просвирниным усадили до выяснения ситуации, мы слышали разговор. Знакомый голос (Репницына Сергея) поинтересовался, не здесь ли Шевелёв (т. е. я) с другом? Моя Ольга решительно отрицала это, сказав, что мы приходили, но давно уже ушли. Репницын в ответ засмеялся и сразу ушёл. Ольга, Рита и «хозяйка» Ольга пришли к нам и поделились опасением, что они вряд ли поверили в наше отсутствие и советовали нам подождать по дольше. Мы пили чай, говорили на разные отвлечённые темы. И, когда все темы были исчерпаны, я стал чувствовать себя не в своей тарелке, мне было стыдно, что приходиться по-сути у себя дома прятаться от кого-то. Да! Репницын из этого дома, но я живу рядом через дорогу на Крестьянской 105-а. И Репницыну ничего не должен. Он покуривал. И я с ним не дружил, хотя и врагами мы не были до того дня; значит его перетянул на свою сторону мой «большой друг». И «заслал» его на разведку. Мы пересидели несколько часов. И, когда разговоры во дворе стихли, решили выйти в подъезд. Тишина. Попрощались с нашими подружками и стали спускаться по лестнице. Шли медленно, прислушиваясь к любому постороннему звуку. Впереди шёл Володя, я за ним. Перед дверью на улицу я решил поменяться с ним местами и первым шагнуть в неизвестность; знаками я объяснил ему свою затею. Он согласился. Мы сделали рокировку. Я шёпотом объяснил ему куда буду прорываться. Ему надо было бежать вслед за мной, но он сделал иначе. И вообще, у нас не было подобного опыта. За меня сыграл элемент неожиданности и умение быстро бежать, против Владимира сыграл сам факт, что нас ждали, и отсутствие у него навыков бега, мышления; можно было вернуться на лестничную площадку и занять позицию там, подняв шум, привлекая к себе внимание жильцов; девчонки тоже бы, скорее всего подключились. Но! Надо по порядку. Оказавшись перед дверью, за которой неизвестность, я доверился звериному чутью, чувствуя возможную опасность, я мобилизовал всю свою спортивную подготовку; ударом ноги я распахнул дверь и, не видя перед собой никого и ничего, просто побежал огромными скачками к освещённой улице Ленина, которая уже спасала меня. Я выбежал со двора на Крестьянскую и побежал к Ленина. Володя отстал … Я добежал до пятиэтажного общежития, остановился и стал ждать. Минут пятнадцать прошло. Вижу – выходит Володя и держится за волосы. Я подождал. Когда он подошёл ко мне, я спросил: что с головой. Просвирнин убрал руку. Я увидел, что часть головы у него лишена волос. «Что произошло?». Он рассказал, что выбежал вслед за мной и нарвался на группу пацанов, которые за ним побежали; вместо того, чтобы бежать в мою сторону, он перебежал через дорогу и упёрся в забор, где его и схватили. Много лет спустя мне рассказал Олег Глушко, что это он схватил Просвирнина за волосы, после чего тот рванулся в сторону, оставив в руке Олега изрядный клок своих волос. Примечательно, что несколько десятков лет спустя, когда у Володи родились дети и учились в той школе (№ 27), где я был преподавателем какое-то время, то у одного из его сыновей не было части волос именно на том месте, которое пострадало у его отца в юности. Поразительно! Попытаться проанализировать ситуацию? Если бы я пустил первым Володю может быть было бы лучше? Может быть ему удалось бы избежать своей участи? Как бы повёл себя я, будь я вторым? Я постараюсь ответить на эти вопросы в следующий раз (или позже). Хотя бы потому, что не выгораживаю себя, а наоборот, хочу преподать себе урок. А пока в маленькое утешение – известно, что «история не терпит сослагательного наклонения» («если бы, да кабы»).
До новых встреч! 
Продолжаю на следующий день. Размышляю. Ситуация могла развиваться и так – предположив, что мы можем прорываться, кто-то, вроде Байдина или Репницына, зная мою «прыть», советует натянуть проволочку, когда услышат шорох на лестничной площадке, чтобы я мог принять эту «проволочку» на себя (поэтому, так мне и надо – идти первому, «взвалить», так сказать, на свои плечи это бремя ответственности). Продолжаю себе «льстить». Допустим, я, путаясь в мыслях какой принять план (ну не знал я, что там за дверью; полная неизвестность!), замешкался и выпустил Володю первым, прикрывая его тыл. Он, слабый бегун, падает (споткнуться мог хоть об эту пресловутую проволочку, хоть о ногу противника, хоть о бордюр), я, естественно, не пробегаю мимо, останавливаюсь, пытаясь ему помочь, получаю удар, потом ещё и ложусь рядом с Просвирниным. Нужна собранность всех сил; готовность и жажда прорываться и отбиваться, по возможности с наименьшими осложнениями для себя и своего товарища. Для этого надо за себя взять всю ответственность на себя. Тогда успех возможен. Вероятно, в таком ключе подбирают людей, отправляя их в горы, в разведку, в бой, в котором всё может произойти. Человек, который остановиться над споткнувшимься напарником и будет почёсывать затылок в ущерб всей операции, - простофиля. Споткнувшийся напарник должен сам же и встать, или не имеет права идти в разведку, на задание и тому подобное. В дальнейшем, когда я буду писать про попадание нас с Просвирниным в милицию, я ещё раз проанализирую себя, вернусь к нравственным вопросам – что есть предательство. Недолго уже об этом молчать. И это, и многое другое станет предметом моего анализа. Жизнь, которая меня питает и формирует, очень противоречива. Настаёт время собирать камни. Я не занимаюсь самобичеванием. Как сказал индийский мудрец Ошо: «Мечите бисер перед свиньями, то, что свято – киньте собакам. Ибо это то, что отдаётся!». Возможно, не все это высказывание воспримут, как аксиому, а кто-то вообще отринет, как великую ересь. Не скрою, в разные периоды жизни я сам отношусь к этим словам по разному; иной раз отбрасываю (особенно первую часть фразы), иной же – принимаю. И – О! Чудо! Мне становиться легче! Особенно от второй части фразы. Я ведь столько выстрадал в своём «болтливом детстве» (да и юности!); скажешь, а потом жалеешь. А слово не воробей … И нет хуже наказания, чем неудовлетворённость собой, особенно в подростковом и юношеском возрасте, когда как глоток воздуха нужна похвала, ободряющая улыбка, объятия. И, когда их мало, а то и вовсе нет, то впереди пропасть, бездна, безысходность, ужас, смерть. Мне иногда кажется, что я много раз переживал ад и смерть. Нет страшнее муки, чем жить с постоянным чувством вины. Это ли не ад? Родители, обратите внимание на своих детей! Если им не хватает чего-то, если они мечутся, то может быть они в эти минуты и переживают то чувство вины (что идеально маскируется под подростковые комплексы и поэтому недооцениваются родителями и педагогами), безысходности, может быть в эти мгновения они, маленькие воробышки, смотрят в бездну. Если вы их не понимаете, то хотя бы обнимите покрепче и скажите, как вы их сильно любите!
 И так поверни я «наше приключение» с Просвирниным, и так. Всё плохо. Везде самобичующемуся подростку есть обо что споткнуться. Сейчас с позиции своего опыта я только и могу оценить более менее трезво; надо, раз пошёл «в разведку», быть готовым взять за себя ответственность на себя и действовать максимально собранно в предлагаемых обстоятельствах. Наверняка было минимум несколько вариантов развития событий с минимальным ущербом. О себе «любимом» я уже говорил. О Просвирнине ещё немного добавлю. Во первых (я уже об этом говорил), можно было не выходить из подъезда. Во всяком случае, сразу. Это бы, как минимум, позволило разделить группу «шакалов» на двое; часть погналась бы за мной. Вторая сунула бы носы в подъезд, где можно было бы держать оборону, привлечь внимание жильцов, вернуться к девчонкам, наконец. Другое развитие ситуации. Надо было изо всех сил бежать за мной. И на Лениной объединить силы (кричать на бегу, информируя меня о ситуации), другой вариант (несколько хуже, чем первый и второй, но тоже имеет право быть) – бежать в противоположном по Крестьянской направлении. Это тоже разделило бы группу нападавших; не все захотели бы бежать за ним в темноту, особенно, если бы он кричал на бегу: «Зарежу первого, кто приблизиться ко мне!». Или что-то подобное. Ну вот. Хватит себя «бичевать»! Придержу эти силы на следующие «сеансы», которых у нас с Просвирниным ещё «пруд пруди!». До завтра! 
 Добрый вечер, мой «дотошный» читатель, «въедливо» изучающий мою историю! Конечно, это шутка. Не обижайся, продолжай читать. Может быть найдёшь знакомые имена на этих страницах. Или узнаешь себя в каких-то ситуациях! Итак, продолжим.
 Сегодня я думаю «разделаться» - таки со Степаненко и двинуться дальше «в дебри Амазонки». Точнее будет, если я назову эту реку иначе – Жизнь. 
Моя жизнь текла своим руслом; первая половина дня была с осени до весны занята занятиями в «культяпке». Я штурмовал новую вершину саксофон. Упорно не принимал предложения нашей кураторши Надежды Григорьевны Рузановой ходить на народный оркестр, мол, неизвестно, будет ли на духовом отделении оркестр (действительно, время шло, все ребята и девчонки «грызли гранит народных инструментов» (в оркестре и на индивидуальных занятиях), а у меня всё ещё не было этой практики; мой преподаватель саксофона и кларнета Иван Николаевич Василенко сначала говорил твёрдо, мол, вот-вот начнётся оркестр духовых инструментов, и он меня сразу позовёт. Как-то раз он мне открыл, что человек, которого все ждали и, как я понял, от которого зависело «возрождение» духового оркестра в то время был Мазуркин Александр Степанович, с которым я имел честь так интересно и «предметно» общаться, о чём я написал выше. Так что, я особо не горел желанием его видеть, в тайне надеялся, что, если «упирается» Мазуркин, то пришлют другого. Время шло, ничего не менялось. Пришлось сходить несколько раз на народный оркестр, поприсутствовать, так сказать, для расширения своего кругозора! Я не мог поверить всерьёз, что больше полугода моих занятий саксофоном и кларнетом пойдут «коту под хвост» потому, что администрация не смогла организовать процесс обучения должным образом. Я ходил раза четыре, валял дурака на баллалайке в оркестре под руководством в общем хорошего педагога Колокольцева. Было столько народу, что моё «пиликанье» тонуло в общем Голосе, и я мало кому мешал. Всё бы ничего, но мне было скучно. Ах! Если бы только это! Знать бы тогда, что спустя приблизительно 20 лет я получу удар в запрещённое место в виде «двойки за оркестр». Оказывается, мои посещения не были такими уж «безобидными», Колокольцев посчитал себя обязанным оценить мои «способности». Вот был сюрприз, спустя 20 лет, когда я пришёл восстанавливаться в Училище культуры. Но об этом в своё время. А сейчас к нему «родимому»!
 Так не могло больше продолжаться. Затеял всю эту возню Степаненко. И всегда выходил сухим из воды; страдали – Олег Глушко с товарищами, Володя Просвирнин, а главный «дуэлянт» был чист, как лист в новой тетради. Я решил в один из вечеров по возвращении с «Зелёнки» (пришёл один, без «группы поддержки» с определённой целью) напрямую подойти к Владимиру Степаненко и «вызвать его на мужской разговор один на один». 
 Вернулся я на Крестьянскую с танцев около одиннадцати вечера и пошёл через двор, где «зародилось» наше противостояние; он же двор моих одноклассников Рыпалова и Байдина, он же тот двор, где я играл ребёнком, а потом встретил свою первую женщину; этот двор заслуживает песни, как МЖКовский двор, которому я посвятил одноимённую песню («Двор»). Если я ещё что-нибудь напишу - будет песня о нём!
 Итак, я настроился разобраться раз и навсегда. Миновал гаражи и вошёл во двор. Увидел на противоположной стороне группу людей и направился к ним. Я подошёл к Степаненко и позвал: «Пойдём поговорим один на один». Он встал и пошёл за мной молча. Мы вошли за живую изгородь (подрезанные деревца ильма образовывали подобие стен по периметру размером с комнату). Я встал у входа. Степаненко прошёл чуть дальше и развернулся ко мне лицом. Я смотрел на него, как разъярённый зверь, перед прыжком. Мои кулаки сжались. «Ну что, начнём! Я пришёл!». Степаненко вздрогнул, словно проснулся и произнёс: «Начинай! Только должен предупредить тебя – у меня нож и я за себя не ручаюсь!». Это был бесподобный ход с его стороны! Гениальный! – Сделать так, чтобы драка не состоялась; она просто рассыпалась! Я-то пришёл в надежде, что будет мужской разговор, мы сцепимся, потаскаем друг друга, решим свои вопросы. Но! Его «предупреждение»! – Это что-то с чем-то! Ничего подобного я ни в фильмах не видел, ни в сказках не читал! Кто «съехал» в нашем «споре»? Я, который «тормознул» и не полез на «амбразуру», или он, когда таким способом ушёл от кулачного поединка; мол, у меня нож и я за себя не ручаюсь?! … Прошло лет восемь и Байдин мне «растравил душу» напомнив мне об этом нашем со Степаненко разговоре, мол, Степаненко ему рассказывал, как «чмырил» меня, стукая в мою грудь своим пальцем, мол, он меня словами запугал (про нож), стал меня в грудь долбить, короче, я съехал. Он был напряжён, ко мне не подходил и всё время разговора стоял напротив меня за несколько шагов. Никаких грубых действий к себе я бы не позволил (иначе наша вражда не закончилась бы никогда, насколько я себя знаю!). А этот подлый стиль «плюнуть запоздалой желчью в спину» так свойственен неудовлетворённым собой душам! И Байдин Паша и Вова Степаненко «забавлялись» такими «байками», тешили своё уязвлённое самолюбие; Паша – в силу своих особенностей «хитрого лиса» (или хорька), Степаненко – в силу своих; его отношения с Элей Коптевой укрепились к тому времени достаточно. И ему, вероятно, было, что терять; в последствии они поженились, родили детей. А как сложилась их семейная жизнь? Не знаю. Никогда, сколько я ни встречал после этого Володю, я не видел на его лице счастливую улыбку; всегда тревога и «вопрос»! Поэтому я сочувствую ему; незаконченный разговор может жечь «калёным железом» - давности лет в этом «адовом пламени» не существует! Прости его, Отец Небесный! Аминь! 
 Однажды, придя вечером из училища, я узнал от отца, что днём приходил Степаненко с ребятами, хотел видеть меня, чтобы помириться; так и просил передать - вражды больше нет. Никакой мести потом не было. Я не беру во внимание "словесный понос" («после драки кулаками не машут»), возможно авторского сочинения Павла Байдина. И я ещё напишу, что могло создавать для такого вранья почву (это и его с Лошмановым визит ко мне на секцию, а перед этим украденный ковёр и т. п.). 
 Что бы я хотел ещё отметить или добавить по только что описанному периоду? Несколько лёгких штрихов, которые, возможно, обрастут мускулами при «финальном мастеринге», говоря языком электронной музыки. Вот они штрихи! Однажды мы шли с Володей от меня в общагу. Володя Старцев несколько раз посмотрел на меня (я был не в духе, и шёл, насупившись; причём, я не мог даже себе объяснить причину моего столь удручённого состояния!). Володя задал мне естественный и прямой вопрос (у гастронома напротив моей четвёртой школы, как только мы перешли улицу Пушкина): «Игорь! Вот скажи, ну почему у тебя плохое настроение?». Я посмотрел на него и вдруг изрёк: «Да потому что у тебя хорошее!». По-моему, в этом что-то есть! Ответ, конечно «сногсшибательный», но глубокий и ёмкий; есть над чем подумать. Я, конечно, задел этим ответом своего друга. Но! Сам ответ, если не гениальный, то мудрый не по годам! (Прости, Боже! Не хорошо себя хвалить! Я это понимаю и постараюсь в дальнейшем как-нибудь себя «принизить», чтобы справедливость  не страдала; во имя Гармонии уравняю «чаши весов»!
 В следующий «сеанс» я собираюсь рассказать о том, почему (или как) я расстался с Олей. Потом расскажу о своём уходе из КПУ (о том, как я «эксплуатировал» инструменты и долго их отдавал, о Лагере «Дубовая роща», где мы играли с Федотовым и Вотинцевым, о Доме учителя и Валентине Умовист, любезно приютившей нас, о шельмовских проделках того Воти и ещё о чём-нибудь. Потом прейду к своим дневникам. И пойду дальше, опираясь на «трость дневниковых записей». Я не буду чувствовать себя таким беспомощным, как в вышеизложенном «до дневниковом периоде», когда подчас слепота памяти, её «Размывающиеся временем свойства» оставляли меня в бессилии и сомнениях; приходилось долго сопоставлять или «морщить лоб», силясь что-то припомнить. Дальше мне в помощь мои дневники и блокноты, которым я верю близко к абсолюту, под которыми я подпишусь, хоть «на костре средневековой инквизиции». «Не верите – примите за сказку!» - как сказал бы мой Батя. 
 Приближалось лето 1980 года. Я настроился бросить училище и поискать что-то другое. «Культпросвет слишком много для деревни, но мало для Искусства». Я вывел сам для себя эту формулу, часто её повторял, мотивируя себя; всё это было нужно для поднятия самооценки и самоуважения. Что-то уже произошло во внешней среде или со мной, укрепив моё решение; назад пути не было. Факторы, повлиявшие на мой выбор – это в начале «угроза», что руководителем моим в оркестре будет Мазуркин Александр Степанович, с которым у меня были сложные взаимоотношения с подростковым неприятием этого человека – мягкого и «своего в доску» с одной стороны, скользкого и мстительного с другой. Второй момент – это безразличие (а где-то и высокомерие) некоторых преподавателей, которые не сумели разглядеть во мне «Золотой моей души жилу!». Я не в силах был смириться с тем, что мной пренебрегают в пользу других, может быть, наиболее мастеровитых и подготовленных (у некоторых ребят за плечами была музыкальная школа; им и «карты в руки», все двери нараспашку. Мне же приходилось всё начинать заново; «доказывать снова и снова, что я не козёл!». А это невыносимо!). И ещё: я ни в какую не желал ходить в народный оркестр и «пилить» струны на баллалайке, с трудом слыша себя в общем оркестре; я хотел свой индивидуальный голос, а всех прелестей игры в оркестре я тогда не знал и объяснять их мне никто не собирался! По этому всему я и сделал вывод, что «Культпросвет слишком много для деревни… «. Я, ну очень не хотел, отучившись, сходив в армию, потом ехать в деревню и петь свои серенады бурёнкам. Не понимал я тогда всех прелестей деревенской жизни, не знал принципов «анастасийских», не слушал 12 томов Карамзина «История государства российского», не читал Мельникова (Печорского) «В лесах» и «На горах» - этих монументальных книг о славном русском народе, к которому я имею счастье принадлежать! Многое из этого случится через 25 – 30 лет. Где мне было взять всё Это? … И научить меня этому некому было! Родители молодые, бабушки и дедушки рано умерли, родственники обособились и с годами отошли куда-то, оставив смутные воспоминания о прекрасных праздниках и застольях с русской и украинской песней непременно! А тогда я боялся деревни, боялся там «закиснуть» и пропасть. Я был городским и современным пацаном, мечтавшим объехать и покорить весь мир! 
 Подходило лето. Я рассказал моему куратору Надежде Григорьевне Рузановой, что после практики заберу документы. Она не проявляла своих эмоций, в основном была ровной и сдержанной женщиной. Вот и тогда после моего заявления она не проронила ни слова, просто пожала плечами и загадочно (интересная, своеобразная женщина!) улыбнулась; «наверное думает, что я шучу?!» - подумал я про себя и не стал развивать эту тему, чтобы не «давить на жалость» - просто развернулся и ушёл.
Где-то в мае я попросил комплект эстрадных инструментов у Евгения Ефимовича Апухтина; они всё равно, мол, лежат половина в нерабочем состоянии, а я их восстановлю, поиграю (и для практике тоже полезно!) и верну по первому вашему требованию. Евгений Ефимович сразу согласился. Дал мне орган «Матадор», пару усилителей «Электрон», Бас гитару «Урал», ритм гитару «Мьюзиму», ударную установку типа «Маршал». Я был экипирован и мог собирать свою группу. До начала практики было ещё какое-то время. Я сдал все зачёты (во всяком случае те, о которых я знал) и экзамены. И до практики занимался только аппаратурой. Мои одноклассники, что жили по соседству, все перебывали у меня дома; гремели на ударной установке, играли на электрогитарах, «шлёпали» по клавишам органа. Володя Рыпалов, Юра Шманько, Сергей Хлебус, были моими завсегдатаями. Ещё ко мне приходил Женя (который тогда в Жариково принял на себя «огонь» нападения наркомана и его «заблудшего друга» солдата на нас в вагончике). Он учил меня каким-то аккордам, а именно их буквенным обозначениям и расположению на грифе гитары, песням «Летний вечер тёплый самый», «О! Это чудное желание души моей!» и другим. До сих пор где-то в старых блокнотах сохранились написанные его рукой тексты, аккорды и пояснения к ним. Хороший, терпеливый, тактичный парень! Он показал мне пример, каким должен быть настоящий учитель. Он учился на оркестровом отделении (вместе с Юрой Сумеркиным), но на базе десяти классов, поэтому мы пересекались в училище редко. А после практики я его вообще не видел; во-первых я оставил училище и появлялся в общежитии редко, потом, возможно, Женя перевёлся на заочное (или его забрали в армию; раньше такое случалось). Но след он оставил добрый. Есть и фотография, где он длинноволосый сидит у меня дома в спальне с электрогитарой.
 Я стал искать музыкантов. Во первых надо было восстановить часть неработающей аппаратуры, а знаний и средств у меня на это не было. Подвернулся товарищ – всё тот же Серёга Вотинцев. Он сказал, что сможет перепаять и собрать колонки, починить усилители, орган, найдёт, где можно купить микрофоны. Не мало! Я согласился принять его в свою группу и сделать его старшим по материальной части. Он говорил, что играл где-то на бас гитаре. Не имея слуха, он играл методом математического расчёта (а учился он в педагогическом институте на физико-математическом факультете). Такое я раньше не встречал, но оказывается, и такие музыканты бывают! Ещё об одном музыканте хочу рассказать. У меня был друг, с которым мы познакомились в пионерском лагере «Солнечный», когда нам было лет по десять. Это Саша Федотов. Он самородок! Чувство ритма развито; барабанил на чём угодно; на кастрюлях, чашках, кружках, по коленкам! И всё это сопровождал забавной пантомимой, настоящий комический артист! Я попросил его быть моим барабанщиком. Он, несмотря на проблемы со здоровьем, согласился. Танцевал он в ансамбле «Импульс», где потом познакомился со своей будущей первой женой Оксаной. Здоровье подводило в основном со слухом. Он переболел в детстве гриппом, который дал осложнения на уши. Позже появились слуховые аппараты, а в то время, конечно, Саше приходилось нелегко. Но! Он не унывал и компенсировал свой маленький недостаток (да простит меня мой друг!) врождённым внутренним слухом и чувством ритма, а самое главное – оптимизмом. Внешне уверенный в себе, он всегда остаётся (и по сей день) ранимым ребёнком! Мы оба под созвездием Стрельца родились (я всегда называю Стрельцов и Стрельчих своими «звёздными братьями и звёздными сёстрами». Мы понимаем друг друга до сих пор. Он вписался в мою группу наилучшим образом! Ах! Если бы не его слух. Надо же! У одного моего «музыканта» есть уши, отличные уши, но нет музыкального слуха абсолютно. У другого же уникальное чувство ритма, но со слухом проблема! Так бывает зачастую – Бог даёт в одном месте, но не даёт в другом! Может быть так надо? Ну, чтобы не возносились «дети Его земные, неокрепшие души, слишком высоко, не возгордились бы!». Итак, о подготовке мы поговорили. Аппаратуру (частично) я отдал Вотинцеву для восстановления и уехал в Михайловку практиковаться на месяц. В следующий раз я остановлюсь на практике, потом вернусь к своей группе, игре на танцах в лагере «Дубовая роща», репетициях в Доме учителя.
 Михайловка находится возле Уссурийска. От рынка можно сейчас доехать за полчаса на автобусе. В те дни дорога занимала раза в три больше времени; не было таких автобусов, хорошей дороги, моста. Вместо моста мы ездили через железнодорожный переезд, который по закону подлости в утренние часы, в часы обеденные и вечером, когда люди возвращались в город, был закрыт; бывало, стояли по часу, ждали окончания «манёвров» - маневровый перегонял выгоны «из пустого в порожнее». Это сворачивало нервы, путало все планы. Прошли десятилетия, прежде чем городские власти решились построить мост над злосчастным переездом. Но! Возвращаемся в те «злосчастные» времена. Добравшись до Михайловки, я пришёл в клуб и предстал перед очами заведующей. Если мне не изменяет память, фамилия её Разумная. Она мне не запомнилась, т. к. видел я её дважды (от силы трижды!) – когда приехал на практику и, когда уезжал. Вся моя практика сводилась к поездкам с агитбригадой по окрестным деревням и полевым станам, воинским частям и пограничным заставам с концертными номерами; мы с артистами местной самодеятельности выступали с литературно-музыкальными композициями, агитационными номерами, пели песни (хореографическая группа танцевала несколько танцев). Со мной в бригаде были две знакомые девочки из моего училища. Я запомнил, как зовут одну из них – это Елена Жилина, к сожалению, вторую я по имени не помню, но девочка хорошая, скромная. У меня где-то сохранились две фотографии, на которых мы с девчонками держим в руках агитационные плакаты, за спинами у нас два баяниста и родная сестра двойняшка нашей заведующей Ирина Разумная. Один из баянистов Игорь Игошин был мужем то ли Ирины Разумной, то ли её сестры. Потом он трагически покончил со своей жизнью. Все агитбригады были похожи одна на другую, поэтому ничего особенного выделить не могу. Зато хорошо отложилось в памяти, как я принял участие в танцевальном вечере в клубе в Михайловке. Танцы долго не начинались. Выяснилось, что это по причине болезни ударника. Музыканты бросили клич – кто умеет играть на барабанах рок энд ролл «милости просим». Я отважился. Держал ритм, сколько смог. Меня хватило минуты на две. По началу всем кажется даже понравилось; были танцующие; я выбивал ритм, которому меня обучил в училище Евгений Ефимович Апухтин. Где-то ко второй минуте моя нога налилась «свинцовой» тяжестью и стала отставать от рук. На третьей минуте я стал сбиваться, поэтому дал сигнал музыкантам и пошёл на Codu. Кода – это «хвост», окончание произведения. «Ох! И трудная работа у ударника!». Сильно я не облажался, как-то смягчил свои огрехи песней; я сделал в Коде переходный «брейк», ударил по тарелке (Крэш), плавно пальцами приглушил удар, встал, взял гитару…  А «рокеры» всё же решили сходить за своим товарищем – барабанщиком. Они выключили свои инструменты, оставив мне микрофон и гитару. Пока они ходили, я пел; «Летний вечер» и, конечно, «Лестницу в небеса» (русский вариант, который выучил однажды ночью в общаге культпросвета). На этот раз успех был! – медленный танец танцевало несколько влюблённых пар! Для меня это успех (под некрасивое исполнение не танцуют!). Я сам получил кайф! Но! «Главное вовремя уйти!». Поэтому я был рад «сдать полномочия» подоспевшей «банде»; они пришли в полном составе; ударник поразительным образом как-то быстро выздоровел; наверное, товарищи его хорошо уговаривали; надо было спасать танцы. Людей полный зал! Ну, какие тут болезни! В общем, вечер удался! А вскоре и моя практика подошла к концу. Завтра продолжим о том, как я по прибытии в город собираю свою джаз-банду и после нескольких репетиций (Саша Федотов – барабаны, Вотя – бас, я – орган, гитара - ритм, вокал, Саша Иванченко – соло гитара) у меня дома, мы отправляемся в лагерь под Уссурийском «Дубовая роща» играть вечерами на танцах.
 Как мы туда попали? У мамы нашей есть подруга учительница Людмила Григорьевна Савенкова (в девичестве Чернова). Она узнала, что у меня есть полный комплект музыкальных инструментов, что летом я свободен, и предложила мне озвучивать массовые мероприятия (массовки – так в ту пору назывались танцы для детей). Я попросил неделю на сборы и бросился набирать состав. Вотинцев был согласен. Федотова Сашу я нашёл в часовой мастерской, что в то время располагалась в здании гастронома под названием «Девяностик». Я уговаривал его, он сначала отказывался, но потом дал согласие приезжать вечерами в пятницу, субботу и воскресенье. Сашу Иванченко предложил Вотинцев. Александр «Второй» приезжал в «Дубовую рощу» так же «набегами», в то время, как мы с Сергеем Вотинцевым жили там. Тётя Люда выделила нам небольшой домик, где мы с Серёгой разместились. Проживая с этим «спартанцем», я впервые увидел таинственные упражнения, поднимающие внутреннюю силу. Позже я узнал, что эти упражнения, похожие на карате, гораздо древнее – это было китайское ушу. В сочетании с йогой, с которой я познакомился в детстве (тогда мой друг Науменко Сергей демонстрировал мне стойку на голове) и рациональным дыханием, ушу было средством самосовершенствования. Я каждое утро наблюдал за зарядкой моего товарища и постепенно проникался желанием к нему присоединиться. Это произошло на второй неделе нашего пребывания в лагере; утром дыхание, асаны, перемещения, а вечером – пробежка перед сном. Спалось потом, как в бункере! Взрыв не смог бы разбудить меня! Один раз, правда, мы спали не в своём домике. Нас пригласили девчонки из первого отряда. И мы, как стемнело со своими одеялами перебрались к ним; благо, что это было напротив и сравнительно не далеко. Так, что не замеченные мы ушли к ним вечером, а вернулись под утро. Ничего экстраординарного между нами и девчонками не было. Пол ночи мы лежали на полу «вольтом» и рассказывали анекдоты. То ли девчонки не решились на близкое знакомство, то ли мы чего-то постеснялись. Едва забрезжил рассвет, мы собрали свои одеяла и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышли на улицу. В тот день никаких «зарядок» у меня не было; я проспал до обеда. Серёга же не изменил себе. 
 Где-то через неделю репетиций в лагере назрела программа нашего первого выступления. Мы вышли на старшую пионерскую вожатую. Тётя Люда (так я называю её с детства) в свою очередь подошла к директору лагеря Валентине Умовист. А нам сказала, что прослушивание будет после обеда. 
  Нас послушали. Признаться, не полностью, и не слишком придирались. В общем, вступительный экзамен мы выдержали. Два часа до ужина пролетели незаметно. А после ужина мы таскали аппаратуру и готовились к первому «танцполу», где были уже по другую сторону; можно несколько обнаглеть (молодым людям это простительно!) и считать себя с этого дня вступившими в «касту музыкантов», «богемой». Мы чувствовали, как у нас за спиной вырастали крылья. Но! Реальность оказалась, как обычно, полярной тому, что рисовалось нашим юношеским воображением; когда начались танцы, начались и проблемы; то колонки издавали треск, то гитары не строили, то в ритм не попадали, то слова забыли, то не вовремя вступил. Короче говоря, лажа накатывала вероятностью, что нас забросают тухлыми яйцами. Но! Появился спаситель! Им оказался плаврук Евгений. Он был одарён не только внешне. Подошёл к нам, взял гитару и стал петь. Мы подыгрывали ему «Отель Калифорния», «Летний вечер», «Там, где клён шумит», «Мясоедовская», «Поспели вишни в саду у дяди Вани» и др. Вот так и выправилась ситуация. Вечер закончился хорошо. Было потом много вечеров подобных и бесподобных! Более того, к нам часто обращалась директор лагеря Умовист Валентина Васильевна. Мы никогда не отказывали ей, участвовали во всех мероприятиях. Подружились и к концу смены она предложила нам «крышу над головой». Наш «Виа» осенью мог переезжать с моей квартиры к ней в Дом Учителя (сейчас в этом здании располагается городской музей). Сегодня достаточно, а завтра я расскажу, как мы репетировали, формировали репертуар (в том числе, и из моих песен).
 В Доме Учителя у нас была, говоря современным языком, репетиционная точка. Мы собирались там вечерами и «отрывались», если можно было так назвать то мучение, с которым смешивался процесс творчества. Я понимаю, что на этот случай есть поговорка «плохому танцору всегда … мешают». Но! Если без шуток. Какая была тогда аппаратура? 200 ватт для басовой колонки – это просто супер! У нас было 100. Вотинцев (наш «кулибин») время от времени что-то паял и перепаивал, орган «Матадор» он постепенно отстроил весь! Каждую клавишу. Молодец! Но, если на репетиции думать только о исправности, о звучании, а не об эстетической стороне исполнения, если качество звука мешает естетическому восприятию, а уровень мастерства колеблется посередине и никак не хочет идти вверх, то иногда накатывает отчаяние, руки опускаются. Я описал своё внутреннее состояние, когда не ладились репетиции, когда кто-то не приходил (так бывало частенько) и нагрузка повышалась (аппаратуру вытащить из комнатки в зал), и неудовлетворение от неполной «команды» не давало «вырасти крыльям». Мы «гоняли» один и тот же репертуар (как разбирать новую вещь, если что-то не устраивает). Я опробывал сольно свои авторские песни, которые написал недавно – «Караван баши», «Андрею и Наташе», «Печкин», «Соседи» и др. Когда в очередной раз кто-то не приходил (по болезни или по забывчивости), я брал «Мьюзиму» и играл любимые песни из «Машины» и «Воскресенья» - «Поворот», «Скворец», «Костёр», «Музыкант», «Я привык бродить один», «Кто виноват» и др. Нужна была какая-то встряска, прорыв. Вотинцев предложил идею подработать на свадьбах и взялся за организацию. Пару раз мы играли. Заработанные деньги Вотинцев взял «под свой контроль», сказал, что «они пойдут на покупку новых болгарских микрофонов», которые ожидаются через месяц (в конце сентября). В сентябре в Дом Учителя приходили только я, Саша Федотов и его тёзка Саша Иванченко. Мы ждали Вотинцева (с микрофонами), но он куда-то запропастился. 
 В те дни Дом Учителя выглядел так же, как и в дни своей «молодости», когда под его крышей была церковно-приходская школа. Планировка необычная, поэтому я опишу её подробнее. Вход через высокие двери. Сразу попадаешь в фойе. Оно же центральный зал, который по периметру был окружён классами; двери такие же высокие, как входные, пройдя которые, попадаешь в класс. Там, где раньше стояли школьные парты и занимались дети церковнослужителей, рабочих и крестьян, были пустые комнаты, или складские помещения. Я помню эти, беспорядочно заставленные мебелью помещения. А ведь среди гимназистов был в начале 20 века и мой дедушка Иовенко Афанасий Трофимович. Он закончил все классы церковно-приходской школы! Не простые были времена в 80-е годы прошлого века для этого исторического здания; эпоха «застоя» коснулась своим смрадным дыханием эти священные для памяти горожан стены. В непростых условиях того времени директор Дома Учителя Валентина Васильевна Умовист прилагала немало усилий, чтобы поддерживать здание по его назначению; оборудовала несколько классов под кружки и секции, в штате таких кружков была записана и наша вокально-инструментальная группа.
  Кстати, «о птичках», болгарских микрофонов мы так и не дождались. Один из них я видел у Вотинцева в руках, но он не отдал мне его. Оба микрофона «затерялись» в «волнах памяти» или времени, а может взяты им (Вотей) в «уплату» за его труды по пайке и ремонту аппаратуры? Но! Я не помню, чтобы мы с ним так договаривались! Какие «счёты» могут быть в группе?! Всё поровну, всё остаётся в группе. Но! Вотинцев ушёл «в свободное плавание» и «приватизировал» оба микрофона. Была ещё одна история про два (других) микрофона. Но! Об этом в следующий раз. 
 А история такая. Я договорился купить микрофоны у одного парня (он жил на Пятом километре), собрал деньги. Ходил за ним месяц. Время шло, а микрофонов всё не было, одни обещания. Нашёл его дом и стал ждать. К вечеру он пришёл. На мой вопрос - стал оправдываться, «переводить на кого-то стрелки», мол, сейчас мы сходим и заберём. Я уже не хотел никаких микрофонов; для меня было принципиально – наказать его, чтобы он осознал – так нельзя поступать. Я сделал вид, что раз я столько ждал (месяц), то ещё могу подождать половину дня, сходить куда мне скажут, подумаешь! Мы доехали на автобусе до остановки Пологая, вышли и пошли вниз по Пологой. Внезапно я остановился. Он сделал то же самое следом за мной. Я развернулся и ударил его по лицу. Он не ответил, лишь буркнул чуть слышно какое-то оскорбление, которое я пропустил мимо ушей и объяснил, что никакие микрофоны я у него теперь не куплю, и не терплю, когда водят за нос и не выполняют обещаний. Мы расстались. И я больше его не видел. Таких душераздирающих моментов в моей жизни будет ещё много! Надежды разбиваются о пустые скалы человеческих «факторов». Люди, как люди! Идут себе дальше, как ни в чём не бывало! А ты стой и «обтекай»! А потом зазубри себе очередное «новое» правило и живи дальше. Ну, так и пойдём дальше!
 Пришло время и мне «отхлёбывать» из своего «резервуара неполноценности». Училище-то я бросил, а кто аппаратуру будет возвращать? Примерно так формулировал свой вопрос мой бывший (и будущий – но это через 20 лет!) преподаватель и руководитель эстрадного ВИА культпросвет училища Евгений Ефимович Апухтин. Как мы встречались, если я с осени следующего года уже не появлялся на занятиях, а до Нового 1981 года вообще забрал документы? Я приходил в общагу весь следующий учебный год пока мои товарищи доучивались и получали образование. Там меня и встречал Апухтин – то в общежитии, то в «Консерватории» (где я любил музицировать на пианино). Вопрос у него всегда был такого направления – Мы как договаривались? Ты взял аппаратуру в аренду на лето с обязательством вернуть её по первому моему требованию? Где инструменты до сих пор?
 Я в глубине души надеялся, что взятая аппаратура (она была в полуразобранном или нерабочем состоянии) обратно востребована не будет; орган был нерабочим (Вотинцев восстанавливал все клавиши), барабаны без мембран (мы сами всё покупали, натягивали), колонки и усилители хрипели и отказывались работать; всё было отремонтировано и перепаяно (я брал два усилителя, потом один у меня или сгорел, или пропал и, я вернул только один «Электрон». Евгений Ефимович, к слову, закрыл на это глаза!), было три гитары –бас, ритм и «лидер». Последняя – очень хорошая чехословацкая гитара «Мьюзима». Евгений Ефимович как-то мне сказал – можешь оставшееся оборудование не приносить (большую часть инструментов и аппаратуры я ему к тому времени сдал; остался второй усилитель, чешская гитара, пара микрофонных стоек и так ещё что-то «по мелочи»), самое главное – верни «Мьюзиму»! Скрипя сердцем, я принёс ему «чешку», да и всю остальную «рухлядь», кроме усилка, который был где-то «на стороне» (я бы отдал и его, только он был где-то у моих музыкантов или друзей). Так я расстался ещё с одной своей иллюзией – не рабочая, покрытая слоем пыли, аппаратура стала рабочей. И очень оказалась «востребованной». Может так оно и было! Осадок остался! Во всём этом было что-то нехорошее и с моей стороны, и со стороны училища. Как-то по-другому надо было со мной! К Евгению Ефимовичу у меня претензий нет. Он ведь дал мне шанс. Я из гордости не захотел им воспользоваться! Всё вернул кроме усилка, который потом я и сам утратил. Надеюсь, между нами нет обид. И труды (и «косяки») были по заслугам оценены моим будущим Учителем (через 20 лет Евгений Ефимович принял участие в моём обучении и подготовке к гос. экзаменам на Эстрадном отделении, но об этом позже). Дальше я расскажу о тех. Школе, куда я пошёл после второго курса КПУ, о Марине Злобиной, о первой поездке и чесотке (возможно, от Марины). И т.п.
 В техническую школу мне помог определиться дядя Саша Потёмкин. Он – отец Вадима и Виктора Потёмкиных, о которых я уже писал (в разделе о школьной отработке, когда мы были в Алексее-Никольске вместе с третьей школой). Об этих двух братьях я тогда впервые и узнал. Они меня покорили тем, что играли в настоящем вокально-инструментальном ансамбле! После ЛТО наше знакомство продолжилось; я стал ходить в их ансамбль, ездить с ними на гастроли. Мы подружились. Они познакомили меня со своим отцом, который разошёлся с их мамой и искал новую спутницу жизни. Вадим пошёл жить к отцу, а Витя ушёл со своей мамой. Но они общались (хотя и не каждый день), встречались у отца. В то время у наших с Васильком родителей шла чёрная полоса. Мама решала вопрос, как быть с браком, спрашивала у меня. Я сказал маме, что мне будет хорошо, если ей будет хорошо. Мама приняла решение. Оставался только вопрос времени. Я не понимал всей ответственности этого момента, который назревал уже давно, да и никто не понимал, и никто ничего уже не мог изменить. Мне было жаль отца, он боролся со своими «бесами». И никто не мог ему помочь. Развод был неизбежен. 
  На дне рождения близнецов Вадима и Вити, о котором я напишу позднее, я рассказал дяде Саше обо всём; что родители будут скоро разводиться, что мама сейчас одна и т. п. Дядя Саша выбрал время и приехал к маме знакомиться. Через две недели (примерно) после этого разговора Потёмкин перевёз мамины и наши с братом вещи к себе на Кирова 28. Захватил, что принадлежало и отцу тоже (телевизор цветной, радиолу, стол кухонный и др.).
 В следующий раз я напишу о дне рождения Потёмкиных, который мы отметили в «Ивушке» (сейчас на том месте идиотское здание ресторана «Сорбонна»), о поступлении в техническую школу, о знакомстве с Мариной Злобиной и моей первой «мучительной» поездке.
 Я был приглашён на день рождения близнецов на одной из репетиций. Пришёл к ним с поздравлениями. Что –то подарил (что – не помню уже). Их отец роста не высокого, но харизматичный с проницательным взглядом внимательных глаз. Спустя много лет могу предположить, что такой взгляд мог быть у Распутина Григория Ефимовича, у Сталина. А из нынешних руководителей напоминает мне покойного дядю Сашу Владимир Владимирович Путин. Александр Иванович Потёмкин окончил учебное заведение с морским уклоном в Ленинграде, служил в разведке. И оставался «разведчиком» в жизни – всегда интриговал, мистифицировал, шутил с «двойным дном». Он и в тот день собрал нас пацанов на кухне за столом: «Поедем и отпразднуем где-нибудь в городе!». Мы сели все в его мотоцикл с люлькой «Юж Юпитер». Дядя Саша за руль, Витя сзади, Вадим в люльку. Я тоже (уместился на дне люльки), накрылся дермонтиновой накидкой с головой. Мы приехали в кафе «Ивушка», прошли в зал. За столами сидели только мужики, и пили пиво, молча … Пока они рассматривали нашу компанию,  лично у меня по телу бежали неприятные «мурашки».
Сели за стол. Дядя Саша заговорщицки улыбнулся и сделал успокаивающий жест ладонью, взял меню и долго его читал. Я сидел рядом с Вадимом напротив дяди Саши и Виктора. Результатом столь пристального изучения меню стало заказывание четырёх кружек компота. Официант долго их несла. А в это время мы переглядывались друг с другом, ловили (или воображали) на себе «косые» взгляды мужиков, пришедших выпить пива и отдохнуть. Наконец нам принесли наш компот. Мы молча выпили его. И выслушав инструкции главного разведчика (а дядя Саша служил в разведроте), вышли по одному из зала; дядя Саша отдавал приказы («Первый, … Второй …» и т.д.), мы вставали и шли к выходу. Банальное, обычное дело, но в характере Александра Ивановича из любого дела сотворить фарс. Я воспринял это, как приключение, как начало своего приобщения к миру взрослых (близнецы, наверное, так же, только ведь они немного знали своего отца, а для меня он ещё был загадкой). С этого, собственно и началось моё (наше с мамой и братом) знакомство с Александром Ивановичем Потёмкиным. Потом, как я уже написал, дядя Саша перевёз мамины (и наши) вещи, прихватив и вещи нашего бати. Но об этом я узнал несколько позднее.
  Там, на Кирова 28, месте нового проживания в течении нескольких последующих лет, вскоре состоялся семейный совет, где мне было предложено пойти учиться по техничечкой части, а именно в техническую школу с последующим трудоустройством в вагонно-рефрижераторное депо рефмехаником. Путешествовать я любил; именно так мне и удалось себя настроить, с учётом всех сложностей моего характера; любовь к путешествиям, к возможности увидеть всю страну, перевесила все мои сомнения и некоторую, мягко говоря, «аллергию» технической обязаловки (до того дня я причислял себя к гуманитариям!). 
  Техническая школа занимала четырёхэтажное здание в одном из переулков близ локомотиворемонтного завода (ЛРЗ). Это здание по-прежнему там. Но что там сейчас, не знаю. Первый этаж – учебные классы. На втором кабинеты преподавателей и актовый зал. На третьем и четвёртом общежитие. Группы формировались по двадцать - тридцать человек и в основном по специальности «механик рефрижераторной секции». Отличие было в том, что одни группы обучались на немецкие секции («четвёрки» и «пятёрки» - по числу вагонов), другие на отечественные секции брянского производства; их так и называли «брянки». Я попал в группу, где куратором (классным руководителем) был преподаватель одного из предметов (по-моему, электрооборудование) Сергей Гусинский. Я и в кошмарном сне не мог себе представить, что спустя шесть лет попаду с Гусинским на одну секцию. Мы совершим с ним поездку через всю страну. Я буду, на грани нервного срыва, опасаясь за свою жизнь; несколько ночей спать с ножом под подушкой. Но это всё случиться так не скоро! И я вернусь к этому много позже. А пока опишу группу, где я был самый младший. Итак, кого я помню! 
Встретились в учебном классе. Большинство ребят были и не ребята вовсе; мужчины, отслужившие лет десять назад в армии. Те, что сразу после армии, были мне ближе по возрасту (мне через несколько месяцев исполнялось восемнадцать), понятнее. Я приглядывался, заводил короткие разговоры, был прямолинеен, чем, думаю, заслужил репутацию парня искреннего и, в общем, доброго. Печёнкин, Андрей Трапезников, Вова, Полковник, Галушкин Валера. Вот те, с кем мне удалось наладить общение и в скором времени подружиться. Занятий было несколько, в основном вводные, подготовительные. Через неделю наш куратор Сергей Гусинский объявил, что нашу группу отправляют на картошку в Пуциловку. Убирать картошку входило в обязанности всех учебных заведений города. Не стала исключением и наша железнодорожная техническая школа. 
 В этом селе я бывал и раньше (проездом, когда нас школьников возили «на картошку» по окрестностям; в Алексее-Никольск и др.), по-моему, убирали мы и в Пуциловке, только жить нам там не приходилось; с местными нравами познакомиться мне довелось только сейчас, когда я приехал туда с техшколой. Село хорошее, ухоженное, поля обширные, пахло сеном и силосом. Картошка крупных сортов!
 Жили мы в бараках. Койки стояли в несколько рядов, как в пионерском лагере. Первые дни было трудно; размещение, на другой день в полях до поздна. Обедали там же от полевой (солдатской) кухни. Вечером всё тело болело. Никуда не хотелось ходить; лежал на кровати после ужина и играл на своей гитаре. Гитара меня укрепляла духовно. Я чувствовал к себе уважение одногруппников. Было приятно их внимание. Особенно тех, кто близок был мне по возрасту (кого я уже называл). Однажды я решил нарушить свой обычный распорядок (поле, гитара, сон) и прогуляться по окрестностям. Я ушёл в выходной с утра. Гулял весь день по лугам, рассматривал растительность, птиц, пел все песни, которые люблю, во весь голос, испытывая от этого восхитительное чувство упоения и слияния с Природой! Когда пришёл в лагерь, меня позвали спеть. Я нехотя взял гитару, что-то не было желания (гармония и так переполняла меня; всё остальное было «от лукавого»). Заметив «мою лень», мне налили вина. Я выпил. Плечи расправились. Я спел «Генералы песчаных карьеров». Потом ещё и ещё! Меня уже не надо было упрашивать! Кто-то бросил клич «Пройтись, освежиться!». Вышли всей гурьбой и направились по направлению сельского клуба, где в этот вечер проходили танцы. Что там произошло стоит отдельного рассказа; потому, как контрастирует с первой «Фигурой – Гармонической»! До завтра! 
 Мне было немного не по себе. Танцы в деревне отличались от танцев в городе. Во-первых, помещение сельского клуба – это обычная изба. Правда, с высоким крыльцом и большой прихожей, проходя через которую, попадаешь в зал (две обычных комнаты по площади). Вдоль стен стояли скамейки. На небольшом возвышении стояла аппаратура; бабинный магнитофон «Комета 212». И диджей (тогда новое слово) включал записи. В центр зала иногда выходила местная молодёжь «размяться» под музыку. Танцами эти движения можно было назвать с большой натяжкой. В основном, молодёжь «трусилась» под музыку. Когда в зал вошли мы, городские (в основном, взрослые и после армии) мужики, «труситься» перестали, разошлись по углам. В воздухе повисло напряжение; все мы были «навеселе» (алкоголь, принятый нами в лагере, преодолел «экватор», т.е. середину пути). Кто-то время от времени удалялся на улицу, за клуб, за туалет и «догонялся». Вскоре среди нас появились очень «неустойчивые» ребята, что называется «клиент дозрел»! Я не пил после лагеря ни капли. Мне было достаточно. Я наблюдал все стадии опьянения у товарищей, сравнивал с собственными ощущениями и понимал – мне продолжать не хочется. Тем более, что назревала потасовка с местными; я чувствовал, что наше появление сильно напрягает местную молодёжь. И «в воздухе пахло грозой». Я вышел на крыльцо освежиться. Мне не хотелось возвращаться в душный зал, где никто уже не танцевал, а перепившиеся наши вели переговоры с диджеем, учили его какую ставить музыку, местные шептались в своём углу. Но! Внезапно всё пошло по другому сценарию. Когда я вышел на крыльцо «почесать своё …», я услышал знакомый голос. То мой товарищ из группы Володя что-то оживлённо кому-то доказывал. Я подошёл к нему и дружески обнял. «Кто тебя обидел, Вова?» Ответом мне был удар по челюсти. Пьяный он! Что с него взять?! Но! Тогда я не мог так думать! Мне ещё и 18 не было. На танцах в городе я был уважаем сверстниками за мою независимость и кое-какие «подвиги». И такого к себе отношения я вытерпеть не мог; не мешкая, ответил ему тем же, да так, что снёс его с ног одним ударом (пьяному оказалось в самый раз). Вова упал. Завопил. Тут выбежал его двухметровый друг по прозвищу «Полковник»: «Кто тебя? Он?!» - спросил и, не дождавшись ответа, бросил в меня ударом ноги 45 размера, рассёк мне бровь.  Я упал, но поднялся через мгновение на ноги.  Кровь капала из рассечённой брови. От обиды (не от боли) слёзы застилали глаза. Я сказал полковнику: «Не я это начал.» На что был его ответ: «Мне по барабану! Ты ударил моего друга!». Наверное, он в чём-то был прав. Только ввиду объёмов выпитого алкоголя не смог объективно рассчитать справедливость такого вмешательства. Я был готов к худшему, но вернулся в лагерь вслед за остальными. Ожидал, что меня старшие вызовут на разборку. Однако, напротив меня стали укладывать в постель. Сказали завтра будет разговор, а сейчас умываться и спать. Моя бровь расползлась, но уже не кровоточила. Я умылся, Валера Галушкин обработал шрам перекисью водорода и повторил (я продолжал возмущаться и эмоционально высказываться, мол, не я первый начал, я дал сдачи), Валера нашёл правильные слова (он был поле армии, как Вова, «полковник», и другие), успокоил меня. Я лёг и, измученный, скоро уснул сном младенца. А на следующий день мы опять пошли в клуб. Вот тогда-то и случилась реальная стычка с местными. Мой случай использовали «по назначению». Чтобы не быть изгоем среди своих, я промолчал. Хотя выдвинутой нами версии и так никто не поверил. Но! Об этом расскажу в следующий раз (не могу писать долго; мне нужны перерывы). 
 Когда мы подошли к клубу, нас там уже ждали местные. Они стояли группой перед крыльцом человек двадцать, перегораживая нам дорогу. Валера Галушкин оказался хорошим психологом и организатором. Он шепнул нам: «Не обращаем внимания, просто проходим мимо. Если будет нападение, становимся в круг и отбиваемся». Молча мы поднялись по крыльцу, прошли мимо местных. Вслед послышались ругательства и оскорбления. Почти все вошли в здание, как с противоположной стороны обнаружилось движение. Высокий рыжеволосый парень выскочил из толпы и, размахивая цепью двинулся за нами (я шёл в числе последних), как только мы все вошли, послышался удар о дверь. Год спустя я поступил в сельскохозяйственный институт и учился два года на лесфаке с этим рыжим парнем Игорем Житло (о нашем знакомстве я буду писать в своё время). Мы сидели в клубе; кто играл в бильярд, кто в теннис. Местные «тусовались» снаружи. Входить следом и заниматься чем-то в клубе они не хотели из-за нас; чем же мы им так насолили!? В результате всего конфликта состоялись переговоры нашего «совета старейшин» и директора клуба, который от лица местной молодёжи изложил претензии, суть которых сводилась к тому, что мы накануне себя очень «громко» вели, скандалили, не давали нормально отдыхать, дрались. Наши «предъявили» меня в доказательство того, что были нарушены со стороны местных границы дозволенного. Я вышел вперёд, чтобы не подвести товарищей, смотрел в упор на директора и молчал. Он некоторое время озадаченно рассматривал мою бровь, потом пошёл на совещание к местным. Вернулся со словами: «Так это вы между собой разбирайтесь, кто его так! Наши никого пальцем не трогали! Говорят, что эта драка – результат ваших междуусобиц!». Валера Галушкин посчитал продолжение переговоров бесполезным. Мы договорились с директором, что с нашей стороны никаких нарушений больше не будет. Он (директор) в свою очередь пообещал не сообщать нашему руководству об инциденте. Мы дружно вышли на улицу. Местные в этот момент отошли куда-то от клуба. Так, что мы спокойно вернулись в лагерь. Приключений больше не было. Через несколько дней мы вернулись в город. Началась учёба, которая продлилась около пяти месяцев, прежде, чем мы стали называться рефами. Дальше я остановлюсь на нескольких моментах учёбы (опишу, как с Вовой сходили на танцы), потом вечернюю школу, работу до поездки («играть ломом» от Абрама Зеликовича). А дальше закончится моё «свободное» плавание по «волнам моей памяти». Со времени первой поездки и по сегодняшние дни я буду идти рука об руку с моим верным другом (и объективным свидетелем моей жизни) дневником. Первые дневники – две общие зелёные тетради. По ним я стану сверять события и даты.
 Пишу 24 мая 2016 года.
 На занятия мы ходили, как на работу. Прогулы не допускались. За вольное отношение к учёбе следовало безоговорочное отчисление с курсов. Так же могли отчислить за попадание в милицию (в вытрезвитель). Поэтому всяких излишеств среди нас не наблюдалось. А, если что-то и случалось, то тщательно маскировалось под различными предлогами или справками. Однажды с пресловутым Вовой (не помню его фамилию), который «бузил» в Пуциловке, а в Уссурийске стал моим товарищем, мы договорились вместе сходить на танцы на Зелёнку. Я там освоился и уже года три был своим. Поэтому согласился быть «проводником». Договориться то договорились. Место встречи – возле танцплощадки. Я пришёл к назначенному времени и стал ждать Вову. Вижу – он! Только под шафэ! «Неожиданный поворот!»- подумал я. «И что мне теперь с ним делать?» В таком «приподнятом» настроении всегда тянет на приключения. Естественно, ему тоже «стало море по колено!». Только я на минуту отвлёкся, поворачиваюсь, а Вовы нет. Кинулся его искать. Вижу, напротив каруселей (лодочек) в окружении подростков наш Вова стоит. Стоит и держится за челюсть. Подхожу, спрашиваю: «Что, Вова, случилось?». Он отвечает сквозь стиснутые зубы: «Кто-то из толпы мне челюсть сломал!». Я спросил: «Кто-нибудь из них?» - и обвёл рукой вокруг. Вова отрицательно покачал головой. Я пошёл «в народ», спрашивая: «Кто ударил моего друга?». Через какое-то мгновение от толпы отделился коротышка и решительно двинулся на меня. Когда я его разглядел, у меня похолодело всё внутри. Это был крайне опасный и «непонятный» («мутный» – об этом понятии я буду писать подробнее) тип с лицом убийцы по прозвищу Винипух. На лице «застывшая» гримаса отвращения к жизни. Он держался особняком, был всегда себе на уме, старше меня лет на пять, мрачный парень, занимался то ли боксом, то ли карате. Если и говорил с кем, то только с «сильными мира сего» - с цыганами, с влиятельными ребятами, которых я всегда избегал. И Винипух мне был крайне неприятен. Откровенно говоря, я его боялся. Когда он, сжав кулак в молчании стал приближаться ко мне, я подумал: «Очень вероятно, что я следующий». Мне стало жаль свою челюсть, я вытянул беспомощно вперёд правую руку со словами: «Да, я так просто спросил! Я привёл его на танцы, показать Зелёнку, познакомить с ребятами. А тут такое случилось! Не надо! …». Пух понял, что «не надо» и быстро отошёл в сторону. Холодок прошёл по моим плечам и спине. Естественно, вечер был испорчен. Вова поддерживал свою челюсть, когда я провожал его на автобусную остановку, и грозился найти своего обидчика. Я объяснил ему, что это не простой парень, у него какие-то влиятельные друзья, скорее всего, бандиты. И всё могло быть гораздо хуже. Мои «утешения» слабо действовали на моего протрезвевшего и действительно страдающего однокашника. Я посадил его на автобус до Слободы, где он поселился (на третьем этаже нашей школы была общага) в общежитии. На следующий день Вова не пришёл на занятия. Пришёл на третий день с проволокой в челюсти; ему скрепили сломанную челюсть в травмпункте. Говорил он сквозь зубы. Отыскать бандита он больше не помышлял. Но и пьяным я его с тех пор не видел; подействовало! Курсы он закончил и работал в депо какое-то время.
 В другой раз я расскажу о Гусинском, потом о вечерней школе, куда меня «завербовала» достойная женщина, о которой я до сих пор вспоминаю добром! Ещё через страницу я расскажу ка начальник депо Абрам Зеликович Боровик «пошутил» со мной!
 Гусинский Сергей - куратор. Он преподавал, по-моему, Электрооборудование и взвалил на себя руководство нашим классом. Почему «взвалил»? Характер у него был не авторитарный, мягко говоря, он совсем не похож на учителя, казался одним из нас. Краснел по всякому удобному и не удобному поводу, говорил тихо, «не убедительно», попросту мямлил или «мычал себе что-то под нос». Но шёл на компромисс и тем заслужил наше уважение. «Компромисс» заключался в отношениях – у него можно было отпроситься «по уважительной причине» (он всегда прикрывал наши «ошибки» или неправильные поступки). Это редкая черта в наши дни. И я согласен был на такого учителя (на жизненном пути у меня ещё будут подобные «темпераменты» и «уникумы», например, Лев Лушников и другие. В ПСХИ их было не мало; через одного – все уникальные, своеобразные; об этом чуть позже!). Повторяю, согласен на такого учителя, но ехать с ним в поездку через всю страну вдвоём в замкнутом пространстве рефрижераторной секции Брянского производства, познав за почти три месяца все особенности этого странного человека - такого я не ожидал! Вот это будет сюрприз! До него ещё около восьми лет. И «бумага» подождёт!
 Однажды к нам на занятия Гусинский привёл женщину средних лет. У неё были седые волосы и крупные черты лица. Красавицей (даже в отдалённой юности) она врядли была. Но! Какая красота души! Какая доброта! Какое терпение и такт! Она осталась светлым лучиком в моей памяти! И будет такой впредь! Она вошла и стала рассказывать о вечерней школе, куда можно было бы пойти любому желающему, чтобы закончить своё образование, получить аттестат. У меня как раз не было аттестата о среднем образовании. Я окончил полных восемь классов, два года «валял дурака» в культурно-просветительном училище, которое «закончил много позже», бросив его через два года, я имел справку о незаконченном среднем образовании, которая кроме «морального удовлетворения» мне ничего не давала. Я пришёл домой, посоветовался с мамой и решился пойти в вечернюю школу рабочей молодёжи №1. 
 Это здание (прямо на углу улицы Русской и проспекта Блюхера), спустя десятилетие было отдано «на волю» представителям одной из кавказских национальностей. Там они устроили «Hotel» и ресторан. Но «музыка играла не долго». И в настоящее время столь дорогой моему сердцу «долгострой» вновь стоит без признаков жизни (как несколько лет да кавказцев) с надписью «Закрыто на реконструкцию». Но я, кажется отвлёкся. Вернёмся в школу рабочей молодёжи. Система обучения в ней сессионная – рабочую молодёжь призывают на сессию (по-моему, дважды в год). Помню, как сидел в классе, переписывал задачи из тетради на листок с контрольной, подписывал и сдавал на проверку. Так было с математикой, и, в общих чертах, с физикой и химией. Для меня это было несколько странно, так как я привык за всё бороться. Мне было даже немного обидно (щелчок по самолюбию), что никто не присматривается к моим талантам. Особенно, в литературе и истории. Но как обидно с английским! Ещё в 4-ой школе меня выделяли за произношение, память, ставили только отлично! А в вечерней школе «всем было по барабану» моё произношение. Но! Я всё равно полюбил вечернюю школу! И принимал все «ляпы» потому, что собирался идти в армию, а потом работать в депо; нам будущим рефам не нужно углублённых знаний. Если обладаешь желанием, то никто не запретит самосовершенствоваться! «Сойдёт и так!» - думал я. Но, когда пришло время получать аттестат о среднем образовании (через несколько недель по совокупности учебных дней в виду «сессионного» обучения), и я посмотрел оценки; все без исключения были четвёрки! Даже по любимому английскому! И чего я напрягался?! Но! Повторюсь – я с любовью вспоминаю то время! Учительницу литературы и завуча (что приходила нас агитировать). По-моему, она разглядела мои способности. И относилась с пониманием и сочувствием к моим порывам и «вопросам», тактично корректируя мои усилия; мол, не рви себя, делай только то, что требуется программой, побереги свои силы до лучших времён (во всём её облике читалось уважение к ученикам; с уважением и я всегда думаю о ней!). А «лучшие времена» скоро наступят! Сначала я поработаю в депо «до стажёрской поездки», потом поеду в «дублёрскую» ненадолго. А вскоре отправлюсь в полноценную действующую поездку, заработаю за неё Одну тысячу рублей и куплю себе мотоцикл «Иж Планету Спорт». Но сначала я доучусь (там и там), поработаю после «собеседования» с Боровиком А. З. «ломом на рояле». Об этом в следующий раз.
«Ломом на рояле» … 
 Когда мы закончили курсы, нас собрали в Красном уголке для собеседования. Поговаривали, что «собеседовать» придёт сам начальник депо Боровик Абрам Зеликович. В небольшом и узком помещении были поставлены ряды стульев, где мы новобранцы железной дороги в торжественной ауре нового статуса ожидали Главного. Я не видел его до того дня. Но слышал много восторженных рассказов. И вот вошёл он. Невысокого роста со слегка вьющимися темными с проседью волосами. Взгляд гипнотизирующий, незаурядный. Настоящий Хозяин! Никто не смел отвлечься. Все смотрели на него, превратившись в Слух. Он был немногословен. Поздравил с успешным окончанием полугодовых курсов (а было начало декабря). Потом стал расспрашивать нас у кого какие профессии помимо полученной в технической школе. С места ребята стали говорить – кто-то шофёр, кто-то моторист на корабле, кто-то сварщик, строитель, крановщик и т.д. Когда очередь дошла до меня, я, уносясь в мечтах, с гордостью произнёс: «музыкант, играю на фортепиано, гитаре, барабанах, немного на саксафоне». Абрам Зеликович произнёс фразу, которую я многие годы потом не мог увязать с его мудростью; может быть, я чего-то не понимал; он сказал вначале: «задержись, потом подойдёшь ко мне». Я переждал всех выступающих (выступали преподаватели, начальники «резервов», отрядов). Когда все стали расходиться, я подошёл к Руководителю со своим вопросом «Куда мне?!». Абрам Зеликович сказал: «Пойдёшь в траншеи ломом на рояле играть». Это мне запомнилось, как будто случилось вчера. Я до сих пор не знаю, как к этому относиться! Мне действительно три недели до первой стажёрской поездки пришлось долбить ломом мёрзлую землю, выравнивая стенки траншей и ям. Вот такая «музыкальная практика». И расстраивало не то, что пришлось работать (я сознавал, куда я пришёл), обидно то, в какой форме это было сказано и кем. Впрочем, не смотря ни на что, я до сих пор добром вспоминаю этого человека, дай Бог ему здоровья! К нему я ещё вернусь на страницах книги. А сейчас я возвращаюсь к ленте повествования в её хронологической последовательности. До поездки три недели я, как уже рассказывал, занимался «земляными» работами. Потом меня позвали на учебную секцию для инструктажа, затем в отдел кадров оформляться. Я был прикомандирован четвёртым на секцию №1468. В то время бригада состояла из трёх человек; ВНРа (старшего реф.механика) и двух помощников. Я был стажёр – дублёр (если мне не изменяет память, начиная с нашего курса отошли от прежнего правила – перед первой полноценной поездкой сначала совершать дублёрскую, потом стажёрскую поездку. И объединили две подготовительные поездки в одну – дублёрско-стажёрскую). Дали несколько дней на сборы (наша секция «четвёрка» была на подходе к Уссурийску. И принимать её мы собирались прямо на ЖД вокзале). Эти три дня я посвятил сборам и встречам с друзьями. Во-первых, взял все песенники, гитару, пустые тетради для записей (я задумал вести дневник именно в тот период). Когда все вещи были собраны, и встречи с пацанами (для некоторого хвастовства, мол, вы ещё учитесь, а я лечу во взрослую жизнь на всех парах!) совершены, я решил сходить в общагу КПУ, посетить одну мою знакомую, с которой некоторое время дружил, потом потерял из виду, а накануне поездки встретил случайно в городе. И мы договорились, что я приду к ней в комнату (она училась в культурно-просветительном училище и жила на Калинина в общежитии). Я пришёл под вечер (в то время я уже жил один на Крестьянской 74 и меня никто не контролировал; во сколько прихожу, во сколько ухожу и т.д.) и, задержавшись в комнате своей знакомой допоздна, я решил остаться ночевать. Марина не возражала! До сих пор с содроганием вспоминаю её шершавые ноги, когда в 12-ом часу ночи нырнул к ней под одеяло. Я порядком (заканчивалась зима) продрог. И прижался к ней, чтобы согреться. Мои ноги соприкоснулись с её. Поразило, какие они колючие!… 
 Тогда чувственность (или похоть) затмили все опасения, вытеснили все возможные страхи. Обладание для молодого человека имеет особый смысл; в этом утверждение мужского начала, обретение уверенности, так необходимые в начале пути. Другой вопрос, что есть варианты, а смятенный ум их игнорирует, идёт порой на неоправданный риск, опрокидывая здравый смысл. И всё это ради нескольких минут мнимого счастья обладания женщиной. Мы никогда в полной мере не обладаем другим человеком. Мы можем научиться самообладанию, но никак не обладанию другими! «Мы остаёмся одинокими, несмотря ни на что, мы остаёмся одни, сколько бы нас ни сжимали в объятиях!» (Ги де Мопассан). Но довольно лирики! Я добился, чего хотел. Мы лежали под одеялом, а на соседней кровати делала вид, что спит, подруга Марины. Я то проваливался в сон, то просыпался от дискомфорта; то от того что ноги у Марины колючие, то от неудобства  и тесноты; мне захотелось домой в свою постель. Я кое как вытерпел до утра. Встал, надел штаны (и всё остальное), попрощался и незамеченным прошёл мимо вахты. На улице было прохладно. На следующий день мы с напарниками принимали секцию. Загрузились рыбой на Украину. С первых же дней поездки меня одолела чесотка. Это был ад! Я не снимал нижнего белья полтора месяца. В тайне (я, по крайней мере так думал) мазался серной мазью дважды в день, рубашка и штаны всё время прилипали. Я мучился и вспоминал «колючие ноги». Это длилось месяца полтора. Вскоре неожиданно подошла моя стажёрская поездка к концу. Меня подсадили в секцию, что направлялась в сторону Приморья. Через неделю (или чуть больше) я был дома. По приезде я пошёл в баню. Надо же! Чесотка моя прошла! Я помылся. И мне не пришлось больше мазаться этой ненавистной серной мазью! Весной (через несколько месяцев) я отправился в стажёрскую поездку. Об этом периоде у меня более свежие воспоминания (это и не удивительно, поскольку от чесотки я света белого не видел; может меня тогда пожалели напарники и отправили пораньше домой?). Я допустил неточность, написав выше, что поездка была дублёрско-стажёрская. Конечно нет! Всё было по правилам! И я при редактировании исправлю погрешности. Стажёрская поездка тоже намечалась на Украину. Перед отъездом ко мне в гости пришёл мой одноклассник и в недалёком прошлом товарищ Павел Байдин. Он жил в доме напротив. Мы виделись каждый день. Но уже не было того, что раньше нас связывало; он не проявлял прежних дружеских чувств ко мне, уважения (у меня было несколько стычек, из которых я выходил победителем. Мне казалось, он у меня учился.  Меня это устраивало. Но с некоторых пор он потерял ко мне должное, переключившись на молодёжь. Среди ребят на два или три года младше себя он чувствовал себя в своей тарелке. Но, узнав о моём скором отъезде, Паша вдруг «смягчился», пришёл в гости. Встреча получилась сентиментальная, поговорили по душам, он как прежде смотрел на меня восхищёнными широко открытыми глазами, шутил, мы смеялись. Это самые прекрасные в моём представлении об этом человеке его черты! Уходя, Паша вдруг достал ключ (сказал, что это от его квартиры) и показал мне. Мол, точно такой по виду, как у тебя! Может он и к твоей двери подходит. Я засомневался (никогда до этого с подобным не сталкивался). Паша спросил: «Хочешь, попробуем?» Я согласился. Он вставил ключ и … Чудо! Замок провернулся; туда и обратно. Потом он, между делом попросил: «Ты всё равно живёшь один. Можно иногда приходить к тебе посидеть, отдохнуть? Порядок гарантирую?» Я подумал немного и, решив про себя, что запрещать всё равно не имело бы смысла, понадеявшись на порядочность, разрешил. А после поездки (забегу немного вперёд) я узнал, что у меня из квартиры чудесным образом пропал ковёр; когда я уезжал, то свернул его в рулон (видимо, во время генеральной уборки) и оставил в прихожей. Состоялся разговор с мамой; предположения привели меня к рассказу о «чудесном совпадении» ключей. Мама сходила к Пашиным родителям и объяснила им ситуацию. Вероятно, ничего убедительного они не ответили и не смогли объяснить все эти совпадения, потому что мама разволновалась и пригрозила, что или возвращаете ковёр, или его стоимость. В противном случае, она пойдёт в милицию. Они отдали деньги.
Почему – то остался у меня осадок; либо тётя Нина (Пашина мама) не смогла смириться с тем, что Павел стал вором (или кто-то другой с его подачи, а он мог быть «не при делах» - и такое случается. В общем, чувствуется с их стороны обида. А у меня остался вопрос к Павлу – если не он, то кто? Добавлю, что спустя много лет, Павел со своим младшим братом избили своего соседа и взяли его куртку «поносить». За это их осудили на четыре года (сосед стал инвалидом). Они обжаловали решение суда, подали на пересуд. Пересуд состоялся; их срок вырос до семи лет. Теперь они сидят на маминой шее. (Павел иногда приезжает от своей «благоверной» из деревни, а Юрий, если я не ошибаюсь, постоянно проживает с матерью, и на её пенсию. Тётя Нина однажды повстречалась мне (то же ощущение, что она мне хочет что-то возразить) и поделилась, мол, когда был жив её муж, было сложно всё, но жить было можно. Сейчас, когда его не стало (а «стали» сыновья) начался сущий ад. Тётя Нина плакала. Мне искренне было жаль её. Я порывисто говорил слова утешения. Мне хотелось обнять и успокоить эту многострадальную маленькую женщин. Я продолжал только подбирать слова и сам чуть не плакал.
  Весна была в полном разгаре, поспела ягода! Поездка приближалась. В нашей бригаде было три человека – я, ВНР (начальник секции) и механик Юрий. Он прекрасный рассказчик, играл на гитаре. Мы быстро нашли общий язык. К сожалению, всё хорошее быстро заканчивается; ему прислали замену, который привёз повестку в армию. Юра собрался и отбыл в ряды Вооружённых сил. Новенький оказался алкоголиком и не просыхал дни напролёт. Внр смотрел на него, воспитывал, а потом отправил его обратно. Мы поездку продолжили вдвоём. На Украину прибыли в самый разгар созревания ягод. На одной из станций начальник послал меня в магазин. Я пробирался через пути, лез под вагонами, уворачивался от вагонов, спускаемых с горки.  Когда вернулся обратно, то увидел, как моя секция отходит. Внр высунувшись из двери помахал мне и что-то крикнул (мог и стоп кран рвануть!). Я догонял секцию три дня (отдыхал на станциях). На перекладных (с машинистом электровоза) доехал до Жмеринки, где наелся огромной черешни! Я никогда не видел таких громадных деревьев (в два обхвата) и такой гигантской ягоды! Я шёл по улицам, ветви свисали над тротуарами. Я просто набирал ягоду и отправлял её обеими руками в рот! Это было единственная витаминная подкормка за три дня! Хлеб я уже доел. Денег тоже не было! В Жмеринке я ждал до вечера (диспетчер пообещала мне, что подсадит к бригаде, что идёт по направлению к Полтаве, куда нас загрузили). Ребята были весёлые. Всю дорогу рассказывали анекдоты и справлялись по радиосвязи не обнаружилась ли моя секция. Наконец нам сообщили, что идёт она в направлении Хмельницкого. Мы её опередили. Я попрощался и поблагодарил моих спасителей! Грязный и голодный вышел на станции, пошёл умываться. Потом немного прогулялся по городу, выгреб последнюю мелочь и купил мороженное. Когда вернулся на станцию, дежурный сообщила мне на каком пути моя секция стоит. Я отправился к своему начальнику с вопросом в глазах, мол, почему стоп кран не дёрнул, ведь и скорость ещё была небольшая? Вразумительного ответа я всё же не дождался. Логика была железная – не положено! Что не положено, я не понял! Зачем стоп – краны существуют?! Дополню портрет этого наставника (ни имени, ни фамилии я его не запомнил. Может быть найду в записях, когда буду просматривать старые тетради). Я любил и люблю уединение. Не могу чувствовать себя в порядке, если не погружусь хотя бы на два часа в день в покой и одиночество. Тогда все внутренние процессы – мышление в первую очередь – приобретают равновесие и протекают упорядоченно. С чужим человеком 24 часа в сутки в замкнутом пространстве слишком тяжёлое испытание. Поэтому интуитивно я стал искать уединения в нашей поездке. Я сидел на кухне и выписывал понравившиеся цитаты из книг. «Пармская обитель» Стендаля и философская лирика Мориса Дрюона были моими любимыми настольными книгами в той поездке, откуда я не раз черпал силы. Чтение стимулирует мышление! Это правда! И почувствовал я это по-настоящему в неполные 18 лет на фоне мелькающего перед глазами назойливого и бестактного человека, глуповатого, но, как все начальники («набитые дураки»), уверовавший в свою безграничную непогрешимость. Конечно, (и «этого у него не отнять») у него были моменты лирических просветлений. Он бывал заботлив и приятен в общении, не жадничал, достаточно давал свободы. Но иногда бывал невыносим. Говорил какой-то бред. Один пример. Я пошёл в дизельное отделение почитать. Там было жарко. Чтобы было комфортно, я подошёл к окну и раскрыл его. Вдохнул ворвавшийся на полном ходу ветер всей грудью и вернулся к чтению. Тут появился Дядька Внр и закрыл окно. Опять стало нечем дышать. Пришлось вернуться в кубрик. И, чтобы не нанести своему рассудку травму, я вскоре написал стихотворение, где выразил всё, что я думаю об этом человеке. Я перечитывал его время от времени и мне становилось легче. В анализе после написания стихотворения я провёл такую мысль:
«Этот шут гороховый (ясно, о ком я говорю) сегодня пошутил «здорово». Сижу я значит в дизельном у окна и читаю. Подходит:
- Хорошо устроился! – говорит.
Я ответил ему что-то невнятное.
Он не уходит:
- А то закрыл бы окно. Камень залетит и в лоб!
- Ничего! Я же осторожен! Борис Петрович!
- Да что в лоб – ладно! Вот по дизелю может попасть!
Меня возмутило это! Всё, что во мне накипело, я выразил в своих стихах.»
Стихи 
Рвануть и метнуть      (Написано под Абдулино.) Навеяно ВНРом

Чувства меня терзают различные
Хочется выть, рвать и метать,
Изобретать слова неприличные;
Всё, что угодно, но не молчать!
Противоречит морали, гармонии
Этот ублюдок, что зло пошутил!
Этот варан, пращур «Гибонии»!
К нему моя ненависть, мстительный пыл!
Шутка его – ну, до глупости детская!
Смех идиотский! Как много б я дал,
Что б ВНР, эта шкура немецкая
От секции нашей напрочь отстал!
Пусть себе топчет, нахохлившись, ножками
Шпалы и щебень (далёк Уссурийск!)
Пусть самодур питается крошками,
Был бы я счастлив на радость и риск!
Когда мы стояли, тянуло прохладой,
Прислали замену, но не ему,
А Юре, которому в армию надо
И как было жалко!.. Но мне одному
Как дальше с работой, с поездкой? Не знаю!
Что делать? Смеяться? Себя обмануть?
.. Ну, что? Где подсказка? Я Не понимаю!..
А может быть, вправду, - «Рвануть и Метнуть»?!

1982 г. Давид


Примечания: Дальше я расскажу о том, как мы посетили Полтаву, взяли груз и вернулись в Приморье. Моё решение не идти в армию, а поступать в институт созревает на обратном пути (домой).  Я сделал выбор – ПСХИ лесохозяйственный факультет. Расскажу о подготовительных курсах, сдаче экзаменов. Коснусь моих похождений и хулиганствах на танцах в парке «Зелёный остров» (Приходько…, Мы стая волков…, Я начал драку, но остался один…), блатной и каратист (блатной «косит» под «креста из Михайловки», а я повёлся!), после моего поступления в институт мы попадаем в вытрезвитель (проболтался и страдал многие годы; на этой почве у меня сформировался комплекс, что я предатель; пришлось «перекопать» свою душу не один раз; как оказалось впоследствии, я зря так «убивался» относительно Просвирнина). Далее об учёбе на лесфаке, всех её прелестях и недостатках  и т. д. обо всём том, что мне кажется важным.
 Мы приехали в Полтаву. Помню простор, много частных домиков, центр современный; многоэтажки, старинные и современные постройки. Я несколько раз выходил в город; якобы в магазин, но на самом деле осмотреть город, людей (я так изголодался по новым лицам!). У меня были деньги и я хорошо погулял! Веселило меня то, что молодые ребята и девушки вокруг разговаривали, как я всерьёз полагал тогда, языком старушек и дедушек; у нас в Приморском крае проживает много украинцев (в моём роду это Бровченко), русские и украинцы для меня (и не только для меня одного) это один народ. И я полагал, что язык, где «Обувь» - это «Взутя», «Детский садик» - «Дитячий садок», «Столовая» - «Идальня» и т. д. – это русский язык, только древний, старорусский. И так говорят лишь старые люди. А тут я услышал такую речь от молодых! Для меня это выглядело забавно! Я искал беседку, откуда Пётр Первый руководил сражением под Полтавой; и одержал победу над шведами. Я расспрашивал прохожих. И так познакомился с девушками (одну из них звали Валя, как мою маму!). Я нашёл эту красивую беседку (а какой чудесный вид открывался оттуда!) по её подсказке. Потом в баре я угощал негритянского парня из Судана по имени Мюллер коктейлями, смешил его своим английским, где через два-три слова вставлял “Of couse!” Я видел его улыбку, мне было немного неприятно от такой реакции, но я быстро смахнул свою обиду с ресниц (по гештальт терапии) и мы выпили по очередному бокалу. Я был восторжен и счастлив, что общаюсь с негром! Никогда не думал, что встречу представителя Африки и буду с ним говорить! Мы хорошо по- доброму расстались. Я заметил, что Мюллер рад такой «халяве» и слегка смущён. Но держался он приветливо и достойно. Воспоминания у меня остались светлые о всех, кого я встречал в этом городе! Уезжая из Полтавы, я начал писать Оду полюбившемуся городу; за окном мелькали и исчезали вдали дома, люди, город, а я писал …
 Прощание с Полтавой
(Мюллеру из Судана и девушкам, Тане, Эле и Валентине, которых я никогда не забуду, с которыми связаны мои лучшие воспоминания об Украине! Всем замечательным жителям Полтавы!)

Прощай, Полтава, может быть
Ещё приехать не придётся
Наверняка, тебя забыть
Не сможет тот, кто здесь пройдётся!
И я, обычный человек
(Ещё пишу стихотворенья!),
Теперь мечты мои, стремленья
К тебе, отныне и вовек!
Тебя я знал совсем немного
Лишь то, что Пётр здесь ходил,
Что отдыхал и правил строго,
Что шведа в битве победил!
И вот, когда я побывал
И посмотрел на поле боя, 
Я понял – мир не так уж мал!
И надо чтить героев стоя!
И я стоять так предпочёл
Вот так! Как Пётр пред сраженьем!
Потом всего одним движеньем 
Свои полки он в бой повёл
С тех пор минуло много лет
И благодарные потомки
Воздвигли всё, что видит свет
С восторгом! Да! Их чувства громки!
Я не устану восклицать
И восхищаться, как они
Им, людям этим созидать
И славить город в наши дни!
Я был знаком с такими, к счастью!
Когда не знал, куда идти,
Я подошёл и просто: «здрасти!
Как мне Беседку Ту найти?»
И согласились две девчонки
Татьянка, Эля мне помочь:
«Нам по пути!» - и смех их звонкий
Не прекращался в эту ночь!
А вот назавтра дождь пошёл,
Но я опять иду туда
Своих подружек не нашёл
И заглянул в кафе «Звезда»
Я счастлив был и окрылён
И так был рад, что негра встретил!
Он – Мюллер! Из Судана он!
И свой приезд я с ним отметил
Потом, когда я возвращался
(Поймёте, если испытали!),
Я был изряден и попался,
Когда б не встретил милой Вали!
Я очень рад! Спасибо вам!
Что грудь вздымается достойно!
Что не обижен ни на грамм!
За всё спасибо! Всё спокойно!
Тебе, Полтава, мой поклон!
Вовек твоя не сгинет Слава!

Прощай, Полтава! Прощай, Полтава!

1982 г. Давид

Я подошёл близко к одному из самых значимых периодов в своей сознательной (или, всё же ещё бессознательной) жизни. Прежде чем говорить о «пограничных», «протестантских», подростково – мутных переживаниях и «убеждениях», я хочу начать издалека. Так как не уверен, что «нахрапом» у меня получится разобраться в себе, спустя много лет. Вот письмо того времени к молодой женщине, с которой я познакомился в той поездке, даже играл для неё и пел. Я написал ей:
«Здравствуй, Люда! Ты не забыла меня? Помнишь тот день? Ты зря меня считаешь мальчиком. Я уже давно не такой. К тому же мне 18 лет! Но я не обиделся на тебя, потому что выглядеть моложе своих лет (ты мне дала 17) всегда приятно. Ну, ладно, хватит об этом. Поговорим о другом. Мне понравился ваш Магдагачи. Не скрою, мне даже ещё захотелось приехать туда. Только вот нет у меня там друзей, где можно остановиться. Но не беда, может быть проездом, я как–нибудь на несколько минут заскочу туда (если ты меня приглашаешь). В свою очередь, я приглашаю тебя.
 Как я уже говорил, у меня своя квартира (не удивляйся, в наш век всё возможно), и мы прекрасно проведём время. Передавай большой и горячий привет тёте Тоне. И самое главное, напиши мне ответ!
До встречи!                  
Игорь».

 Это начало моих дневниковых записей. Дальше пойдут короткие заметки о событиях и людях. Потом всё больше. Я буду обращаться к своим дневникам всё чаще. Мне интересно почитать, сопоставить (как я и предполагал тогда)! Ведь, когда я начинал свои дневники, то уже знал – для чего мне это нужно! Именно для Этого – взять их потом, спустя годы и сравнить кем я был и кем я стал; прежде всего как поменялись мировоззрение, мышление и т.д. Пока (по этому фрагменту) я не вижу разницы у себя 18-ти летнего тогда и 52-х летнего сейчас; абсолютно идентичный «слог», только чувства более светлые были, наивные и «без берегов». 
Моя «походная тетрадь» датирована 1982 годом. Подписана «Для всех, кроме подлых кретинов». Пропитано юношеским максимализмом, не так ли?! Если бы не требовательность к себе, такие надписи можно было бы охарактеризовать однозначно – «идиот! Возомнил себя кем-то, кем не является в принципе!». Но я и далее, в выписках буду проводить здесь такой самоанализ полностью или фрагментами. И мы с читателем посмотрим, какой из меня идиот!
 На внутренней обложке в начале тетради я написал: «Я обязан знать нотную грамоту и сольфеджио». К песне «Леди Фортуна» я приписал «Эпилог» - «В жизни часто приходится переубеждать себя. Когда это удаётся, я воспринимаю это, как победу над собой и судьбой. Фортуна, как известно, богиня победы (в сражениях). Но! И в душе происходят порой такие сражения, что хочется головой о стену биться, мягко говоря!».

Песня «Давайте поспорим».

Признаюсь, скажу без секретов
Я страшно люблю поспорить
Истины нет без ответов,
А она рождается в споре

Припев:
Давайте поспорим!
Начнём же скорей!
Про небо, про море
И про людей,
Про чайку, что плачет,
Про путь, что тернист …
Вам весело?! Значит
Вы – оптимист!
И, если вы даже не правы,
Поспорьте со мной, не беда!
Хотя бы ради забавы.
Вдвоём посмеёмся тогда!

Припев: тот же

У кого настроение «так»
Что же! Появится следом!
Только подам я вам знак,
Сразу же спорте с соседом!

Припев: тот же

Эпилог гласит: «Сначала родилась мелодия немного грустная и романтическая. Потом во мне что-то произошло… Стало светло на душе! Я подумал: «Спор зажигательный и темпераментный – ну, чем не метод развеять печальные мысли молодости?!».

Далее стих «Дядька ВНР» и пояснение к нему («Эпилог»). Я написал его в той поездке и наравне с «Рвануть и метнуть» перечитывал его, чтобы «выпустить пар». Действительно! Помогало!

https://www.proza.ru/avtor/farier

Дядька ВНР (в начале я назвал его «Батька ВНР», но потом поменял; какой он мне Батька?).

С чем мне сравнить, на что похожи
Слащавые слова педанта,
Льстеца, глупца, владельца постной рожи,
Самодовольного ханжи, комедианта?!
Который только ждёт, ждёт, чтобы вставить слово,
А, как пойдут слова, его остановить
Никак нельзя! Признаюсь, мне не ново 
С такими вот встречаться, к тому же рядом жить! 
(дядя Саша Потёмкин; примечание автора)
Себя он, вероятно, прочит в Гулливеры,
Маяк науки! Мастер на слова!
И сам, не ведая, попал он в лицемеры.
Сейчас кончаю … 
(чтобы запомнить и «отпустить» этого «руко-водителя», на этом месте я действительно так и поступил … буквально: примечание автора)
Разболелась голова.
Итак, сейчас в конце своей тирады
Я называю имя лицемера,
Плута, так ждущего себе во всём награды …
Поведал я про Дядьку ВНРа.

Эпилог
Меня возмущает эта личность, которая желает у себя на секции установить свою диктатуру, где он, якобы, полновластный хозяин. Меня возмущает его самодовольная физиономия, выражающая лишь кретинизм, где странно сочетаются глупость, болтливость (языком он мелет «дай, боже»!), цинизм, граничащий с детской обидчивостью и по истине детская наивность вместе с упрямой, тупой напористостью, лишь временами, когда нас двое, он вкрадчиво уступчив. Мой стих о нём.
В той незабвенной поездке я всерьёз зачитывался книгами, особенно «Пармская обитель», Автобиография и цитаты Андре Моруа, Биография и путешествия Миклухо-Маклая. Первая меня так потрясла, что я прочитал её (такого со мной никогда не было! Ни до, ни после!) за неделю (а это около 500 листов!), дочитал последнюю страницу и тут же вернулся к первой и прочитал ещё раз! Моё видение прочитанного (на сегодняшний день 27 июня 2016 года 34 года назад) сейчас перед вами. 
«Эта чудесная книга, написанная Стендалем, будит в моей душе самые благородные чувства. Мне очень нравятся его герои. Графиня Пьетранера, чудесная и решительная женщина – настоящий эталон женственности. Фабрицио - прекрасный юноша, настолько восторженный, настолько чистый и откровенный, что нельзя не хотеть быть похожим на него, хоть в чём-то! Он достоин подражания и вместе с тем неподражаем. Мне жаль, что конец у этой замечательной книги грустный. Но это, конечно же дело Стендаля (Анри Бейля) … И ещё: по-моему, слишком резко автор делает переход от прежних восторженных и мальчишеских черт (до Ватерлоо) к более позднему времени. Фабрицио слишком быстро взрослеет. Выдержки из этой книги (которые не могли оставить меня равнодушным) я приведу здесь. Под ними я могу поставить и свою подпись в том смысле, что с каждым словом я согласен (и пропустил через своё сердце): 
 «Это младший сын, обиженный тем, что он не старший».
«Ум человеку спать не даёт, власть прогуляться не позволяет»
«Волнение кажется смешным, если начинаешь подчёркивать его или кичиться им»
«Добровольное самообольщение свойственно трусливым душам»
«Если ты не будешь лицемером, то непременно станешь хорошим человеком»
«С возрастом любовный пыл угасает, а сомнения веры растут»
«Всё просто в его глазах, потому что он на всё смотрит свысока»
«Молодые люди жаждут обладать всеми женщинами, а на другой день и не вспоминают о них»
«В рассвете молодости он созерцал все события своей жизни, как будто уже подошёл к последнему её пределу»
«Право, я на что-нибудь гожусь только в минуты душевного подъёма»
«Я вижу вашу любовь ко мне, но берегитесь: я не могу платить вам той же монетой»
«Он был ещё слишком молод, недостаточно умел владеть собой, ум не подсказывал ему искусных фраз, чтобы дать понять то, что ему хотелось выразить»
«Он принадлежал к породе мучеников собственного своего воображения – в Италии это обычный недостаток среди умных людей»
«Человеку с воображением опасность внушает романтические планы – смелые, но зачастую нелепые»
«Он, отличаясь пылкими страстями и самобытным восприятием жизни, становился холодным и заурядным, когда брался за перо, но часто человек всё может выразить в изысканной форме, а сердцу нечего сказать»
«Siamo a cavallo» (итальянская поговорка, означающая «Мы спасены»)»
«При дворах деспотов всякий ловкий интриган расправляется с Истиной так же, как в Париже расправляется с нею мода»
«Не странно ли, что я совсем не способен на то всепоглощающее и страстное волнение, которое зовут любовью»
«Я, конечно, люблю, но так же, как чувствую аппетит в шесть часов вечера»
«… Однако, если я когда-нибудь поддамся соблазну изведать несомненно жгучее наслаждение близости с той пленительной женщиной, что зовётся герцогиней Сансеверина, я поступлю так же глупо, как некий недальновидный француз, убивший курицу, которая несла для него золотые яйца»
«Prepotenze – наглые замашки»
«Я ничего не могу сделать против него, но не заставляйте меня вспоминать, что с вами я могу сделать всё»
«Сердце, пылающее страстью, любовью склонно преувеличивать самые лёгкие намёки и делать из них самые нелепые выводы»
«Природа отказала мне в способности любить и предаваться грусти. Я не могу подняться выше вульгарного наслаждения»
«Он не заблуждался относительно своей репутации, но губы его кривились дерзкой, самоуверенной усмешкой, показывавшей, что он умеет бороться с презрением»
«Не можете ли вы хоть раз в жизни поступить, как умный человек? Вообразите, что вы никогда не были со мной знакомы.
 Прошу принять уверения в некотором презрении к Вам»
«Intelligenti pauca – умный человек понимает с полуслова» (лат.)
«Оживление – это интерес к тому, что тебя окружает»
«Ах, неопытность и застенчивость, как часто вы бываете похожи на самую подлую трусость»
 В 1982 году я сочинил стихотворение по книге, которая пришлась по душе. Тем более, что Фабрицио, как мне (на тот момент) было восемнадцать лет!

«Пармская обитель»
Эпиграф:
Летело время, шли века 
И поступь их была легка
Ложились вечной пеленой
Года на стены башни той

Жил был молодой сеньор
Ни в Штатах, нет, и ни у Конго
А в Парме. Это монсеньор
Прелат Фабрицио дель Донго
Любви ещё не испытал
И, как ни странно, в заточеньи
Он в первый раз её узнал
В волшебном, сказочном виденьи
Мой бедный узник счастлив был,
Что видит чьё-то состраданье
Дочь коменданта полюбил
И каждый день Одно желанье! 
Но, между тем, Сансеверина
(А узник тётку уважал),
Любя его побольше сына,
Всё сделала, чтоб он бежал!
В тюрьме Фабрицио нашёл 
Любовь взаимную; там Клелия!
И на побег бы не пошёл,
Но жизнь ведь «Тонкое изделие»!
И вот Свобода, о нелепость!
Как мог бежать он от Видения?
И возвратился парень в крепость,
К нему вернулось вдохновение
И вот опять, как сотни раз
Увидел он своё «Желание»,
Лицо и блеск чудесных глаз,
А в них Любовь и понимание!

TO THE HAPPY FEW
(Для немногих счастливцев)

Вот ещё выписки из любимой книги. 
«Логика страсти неумолима, жажда узнать правду делает напрасной всякую сдержанность, а беспредельная преданность любимому существу избавляет от страха оскорбить его.»
«Во всех партиях, не стоящих у власти, нет единодушия.»
«Jine gua non» - непременное условие (лат.)
«In petto» - в душе (итал.)
Ферранте Пала –великий итальянский поэт 19 века.
«Она плакала при мне, значит ей было со мной немного легче».
«Что за дерзкое неуважение к самому себе! Почему сегодня у меня должно быть больше ума, чем в тот день, когда я решился на этот шаг?»
«Несмотря на узы кровного родства, можно назвать чужими даже своих близких (? – Д.), если они ничего не знают о самом о нас главном и встречаются с нами только раз в год».
«Сорокалетняя женщина может быть мила лишь тем мужчинам, которые любили её в дни молодости».
«Политика в литературном произведении – это, как выстрел из пистолета посреди концерта: нечто грубое, но властно требующее к себе внимания».
«Кто стоит высоко и у всех на виду, не должен позволять себе порывистых движений».
«Она забыла свои клятвы, она непостоянна. Что ж, все женщины таковы».
«Он отличался упрямством, свойственным малодушным людям.»
«Важно любой ценой одержать победу, а там уж женщина покорится».

  Я робко приближаюсь к той фазе повествования, где мне будет сложно, как никогда, держаться некоей  «Золотой середины», которая является единственной тропинкой в Истину. Во-первых, я бы не написал в нынешнее время Так свой «Самоанализ». Не судил о людях (самых близких и родных) так категорично и бескомпромиссно. И пишу это только для того, чтобы картина моего становления была наиболее полной, хотя, повторяю, и не приятной в крайности суждений. Что же, вот он мой «Самоанализ» в 18 лет:

«Самоанализ (мне 18).

Характеристику и, вообще то, что именно я думаю об этом человеке (о каком? Я не могу вспомнить сейчас. Об отце? Так я говорю о нём дальше. О ком же я «писал характеристику»?), я писал. Сейчас я напишу всё, что думаю о себе. 
 Я задал себе вопрос – а любил ли я кого-нибудь в своей жизни? Например, свою мать. Боюсь, и это страшнее всего, быть не откровенным с самим собой. Мать мне многое отдала. Она подарила мне свою возвышенную душу, настолько возвышенную, что, если бы не отец, её можно было бы назвать восторженной. Мой отец (буду суров) оставил неприятный, не то слово, тяжелейший отпечаток в моём характере и, также в поведении и образе жизни моей матери. Но эта героическая женщина через всё прошла с высоко поднятой головой. За всю совместную жизнь с отцом, мне думается, я даже уверен, она ни разу не дала повода, чтобы с ней так обращались. Несмотря ни на что (тем более, беру во внимание её тяжёлую юность, когда вокруг было только пьянство и разврат) она училась, она всю жизнь учится (КПУ, техникум, Дальрыбвтуз) и помогает мне. Благодаря ей, я на хорошо закончил восьмой класс. Она в меня вложила свою душу. Она редкая женщина. Ей сорок лет, но никто ей не даёт больше 36 – 37 лет. Мне есть за что любить её!
 Я люблю себя, хотя в разговорах со своей совестью я ненавижу свой характер и даю себе самые презрительные прозвища; пожалуй, даже больше, чем нужно (хорошо, что я это признал уже тогда в 18 лет: прим-е здесь и далее Д.). Я принадлежу к породе тех людей, которым необходимо быть наверху. Сознание, что я ещё мало значу и мало знаю, очень унижает меня. я болезненно переживаю поражения. Я восхищаюсь человеком, если от него есть какая-нибудь польза мне. Но, сблизившись с ним, я начинаю замечать в нём слабые стороны. Вскоре я замечаю их всё больше и, в конце концов, они вытесняют в моём сердце всё то хорошее, что есть в этом человеке. Я начинаю презирать его и, если он всё же в чём-то выше меня, ненавидеть. Так я и живу (я очень благодарен отцу), подмечая в людях слабые стороны, свои же исправлять не умею. От того, наверное, и плохо схожусь с людьми.
 Буду откровенен с самим собой до конца; я, наверное, никогда не полюблю по-настоящему.  Я не создан для этого. Я обречён на духовное истощение и уже чувствую, как моя личность раздваивается. Я, наверное, и умру таким. 
И ещё, создаётся впечатление … (здесь слова безнадёжно зачёркнуты и не поддаются расшифровке) … Ещё живое! В себе я ношу (от того ещё тяжелее) две половины. 1-я – душа с любовью и страстью, с чем-то возвышенным и необъятным.
2-я половина – низкая душонка человека циничного, человека педанта и эгоиста, страшного гордеца, с оттенком шизофрении, фанатика, сумасшедшего, с одним из 160-ти видов – навязчивая идея – если я что-то вдолблю себе в голову, это навсегда (сегодня с опытом я понимаю, как я был «скор» на выводы – жизнь оказалась намного сложнее; сплошные «оттенки», а я делил тогда весь мир и себя на «Чёрное» и «Белое». Ну, что ж! Значит пришло время «отделять зёрна от плевел», прошло время «разбрасывать камни», пришло время «собирать». Кроме родителей, которые, несомненно часть своего характера унаследовали от предков, но Большую (я верю) часть создали в себе сами, опираясь на собственные силы, ощущения и т.п.- кроме родителей у детей есть своя собственная ниша, куда они «пишут и складывают свою Судьбу». И Всё это приправлено Божьим Проведением (не всегда, Увы, Благостным!). Бедные, бедные люди!  Прим-е: Д).
 Вот и борются две половины. То одна одерживает верх, то другая, независимо от моей воли и совести:
 … Оставьте
Все предрассудки о морали!
Во мне их Трое – это Повесть!
Возможно, вы о них слыхали.
То я, двойник мой, ну, и Совесть. (Д.)
К чему это я? 
Так, всё же, кто я есть? 1-я половина, 2-я половина или сама совесть? Это непостижимо. Это выше меня!
 Создаётся такое впечатление, что всё гораздо раньше было у меня решено; кем я буду, каким человеком. А я всего лишь выполняю слепо чью-то волю. Это невыносимо! Я не могу так жить! Хоть бы умереть! Но нет! Я не настолько трус, чтобы таким способом избавиться от неприятного соседства с двойником. Даже, когда я пишу, я чувствую, что он рядом, здесь. Остаётся только жить и терпеть., ждать и гадать. Возможно, я и стану когда-нибудь личностью. И, если ко мне придёт смерть, (а я желаю смерти неожиданной) я приму её, как избавительницу от всех жизненных горестей. Не первый раз повторю сейчас свой же выдуманный термин (тезис, наверное: прим-е Д.):
«Раньше жизнь казалась мне скучной, теперь она кажется просто изнурительной».
Я редко бываю доволен собой.
По-моему, я хочу чего-то химерического. Ищу какой-то идеал. Наверное, потому, сталкиваясь с различными людьми и не находя в них то, что ищу, я начинаю презирать. Но! Не их самих, а их слабости. Почему?! Потому, что им не понять меня, а мне не выразить то, что мне не даёт покоя и изнуряет. И, самое обидное, что они не пытаются понять меня. И я сам не понимаю себя до конца!
 Я решил и не отступлюсь от своего, не смотря ни  на какие препятствия и сомнения, возникающие в моей душе (а я их сам себе воздвигаю! И как это невыносимо!). надо разобраться в себе; искусство, значит искусство. Надо понять и уточнить для себя, что я могу ему дать?
Меня мучает необъяснимый страх, скорее, плод моего воображения (результат моего суеверия – что всё предопределено свыше и решено заранее), что за меня, в конце концов, судьбу решит кто-то другой, а не я. Но ведь это химера? Последнее слово всё равно за мной. 
 Навязчивая идея отравляет мне жизнь, а именно (её я внушил себе с детства), что я должен быть (во всём: Д.) идеальным. Но ведь «выше головы не прыгнешь». Нужно смириться (что очень нелегко для человека гордого и эгоистичного и, к тому же не постоянного). Непостоянство – вот мой главный недостаток. Но я упрям (как странно сочетаются во мне эти противоречивые черты (упрямство и непостоянство: Д.)! Я, я обязательно найду себя, именно в искусстве и постараюсь служить ему».
 Этим заканчивается мой «Самоанализ», но далеко не заканчивается моё дневниковое писательство! Важно для меня всё, что я писал тогда в 18 лет. Это давало мне силы идти дальше. И, если терпение ваше позволяет, пойдёмте со мной! Вот басня Лафонтена. Я частенько вспоминал её, когда сталкивался с подлостью «сильных мира сего». 

Садовник и сеньор (Лафонтен. Перевод с французского Т. Щепкиной-Куперник).

Один любитель садовод
В деревне жил – скорее, как крестьянин,
Чем горожанин: Имел он славный сад и огород,
А рядом маленькое поле.
Живую изгородь он посадил кругом,
А в огороде том редиска, лук, салат росли на воле.
Чтоб подарить Марго букет в честь именин,
Он посадил цветов – рос у него жасмин…
Но вдруг пришла нежданная досада:
Проворный заяц на беду повадился гулять в его саду.
«С проклятым зайцем нету слада! – 
Стал жаловаться он владельцу этих мест- сеньору важному. – Он дочиста всё съест!
Никак не справлюсь с негодяем!
Всё нипочём ему: и камни, и силки …
Не заяц, а колдун!» - «Колдун? Вот пустяки!
Да будь он хоть сам чёрт – а мы его поймаем!»
«Когда?» - «Да завтра же! Откладывать к чему?»
И с самого утра явились все к нему:
«Сперва позавтракать, а там и за работу! Каков – то вкус твоих цыплят?»
…………………………………………………………………..........
Покончив с завтраком, охотники шумят,
Торопятся начать охоту. Рога и трубы, шум и звон..
Хозяин прямо оглушён. Промчались; огород в великом беспорядке: разрыт и вытоптан – 
Прощайте, гряды, грядки, 
Прощай, капуста и порей, прощай из овощей похлёбка
Хозяин молвит робко: «Забава барская, а мне-то каково?»
Никто не слушает его: собаки, егеря и слуги
За час один таких тут натворили бед,
Что не наделали б в сто лет
Все зайцы той округи!
………………………………………………………………………..
Вы, мелкие князьки! Деритесь меж собою:
Расчёт на королей верх глупости людской!
К своей войне вы их не привлекайте
И, главное, в свои владенья не пускайте.

Продолжаю в том же духе (набираясь ума у классиков мысли!):

Слова, слова

«Ветер в голове никогда не бывает попутным»
«Больше ничего не попишешь!» (запись на саркофаге древнеегипетского анонима).
«Мало иметь вес в обществе. Надо, чтобы на тебя действовала выталкивающая сила.» (из утерянных рукописей Архимеда).
«Автор колеса анонимен, зато как много нам известно изобретателей тормозов».
«Комедию репетировали до тех пор, пока она не превратилась в трагедию».
«Некоторые вопросы, сколько ни ставь, всё равно оказываются в подвешенном состоянии».
«Если и отдаёт всего себя людям, то для того лишь, чтобы его носили на руках». (журнал «Крокодил». Юрий Рыбников г. Полтава).
 Далее, важно (я так подумал!) привести следующие стихи. У них интересная история! Я их написал в поездке, глядя в окно близ села Уруша. Чем интересна их судьба? Я выдал их при поступлении (это чуть позже) в Сельхозинститут за стихи Сергея Есенина; написал сочинение и включил их туда, как малоизвестные стихи (да простит он меня!) великого русского поэта; прошла проделка! Я получил четыре!

 Уже ль ты век свой отслужила?

Уже ль ты век свой отслужила,
Берёза, символ чистоты?!
По чьей вине чело склонила,
Скажи, о чём мечтала ты?
Скажи, о чём затосковала?..
О том, что жизнь так коротка,
О том, что вдруг тебя сломала
Неблагодарная рука?
… Бедняжка, ты умрёшь одна,
Когда последний сок уйдёт.
День сменит ночь, взойдёт луна,
Но без тебя она взойдёт.
Вот так и люди исчезают,
Не успевая до-любить,
До часа Звёздного дожить …
Но! Не одни они страдают!
Так будем же, пока мы живы
Людьми, чьи подвиги не лживы
Ведь мать Природа не двуглава …
«Старайся», если ты – старатель
И строй дома, коль Созидатель.
Но рушить не имеешь права!

24 апреля 1982 год         Давид (Д.)
Эпилог (примечания к этому стихотворению):

«За нашу поездку я многое увидел и узнал. Много памятников, например, Петровский завод, где отбывали каторгу декабристы. Но больше всего меня тронула природа нашей страны! Такая богатая! Моё стихотворение о любви к природе. Но! В придачу, оно несёт в себе призыв (какой, не стоит объяснять; видно и так). Прообразом «берёзки» послужило сломанное деревце. Его вид меня тронул. Тем более, что природа только пробуждается, только начинает жить в полную силу.»
 Далее о просмотре фильма «Смерть среди айсбергов».

Вчера (26 апреля 1982 года) я посмотрел фильм (к-р «Космос» в посёлке Магдагачи) «Смерть среди айсбергов». Этот фильм рассказывает о взаимоотношениях человека и морских существ (в данном случае, млекопитающих, так называемых китов – убийц). 
 Нолан, ирландец по происхождению, решил поймать такого кита и сдать в аквариум, чтобы отдать долги. Несмотря на уговоры молодой учёной, он выходит в море. Через некоторое время судно Нолана натыкается на стадо таких китов. Нолан стреляет из гарпуна и, задев плавник кита самца, попадает в спину беременной самки. Когда её вытаскивали на палубу, она смертельно ранила себя винтом. К тому же, на глазах у команды у неё получился выкидыш. Это страшно поразило Нолана. И когда озверевший самец начал сотрясать судно мощными ударами, Нолан приказал своему боцману (старому другу) обрубить канат, на котором была подвешена самка. Боцман сделал это, но спуститься не успел. Кит – убийца, выпрыгнув из воды, утащил моряка в море. На этом злоключения Нолана не кончаются. По приезду в порт он начал подвергаться воздействию со стороны бригадира рыбаков, который хотел, чтобы Нолан убил самца. Вот его слова:
«Тебе нужно убить его. Он ждёт тебя!»
Нолан не решался. Он осознал, что был неправ. К тому же, у него самого погибла беременная жена по пути в род. дом в автомобильной катастрофе. Он понимал, что должен чувствовать бедный кит. Кстати, у этих китов поразительное сходство мозга с человеком. Зародыш кита также похож на человеческий.
Так вот, вскоре кит второй раз дал о себе знать: он в прыжке над водой перервал шланги с горючим, которое вскоре воспламенилось от брошенной лампы. Ущерб был огромным. Взорвались все хранилища с горючим. Теперь от рыбаков не было отбоя. Нолан решил идти в море, но один, отправив своих товарищей (парня и девушку) домой в город. Но не тут-то было; на другую ночь кит сломал подпорки у их дома, который возвышался прямо над водой. В результате чего Энни чуть не сорвалась в море. Нолан с товарищем (П.) начал её вытаскивать, а кит, тем временем находящийся по близости, опять же в прыжке оторвал ей ногу. Это было ужасно. И Нолан в истерике крикнул: «Ты хочешь этого, мститель-подонок? Я иду! Я найду тебя! Я убью тебя!»
На другое утро он отправился на поиски кита. Что было потом, я писать не буду. Скажу только, что погиб ли ещё три человека. Оставшиеся, Нолан и молодая учёная, продолжали следовать за китом, который уводил их всё дальше в Лабрадор к айсбергам. Описывать смерть Нолана я не буду. Могу лишь сказать (она была ужасна), Нолан получил по заслугам. Он, правда, достоин жалости, сочувствия, сострадания, но всё это в некоторой степени. Я понимаю так, человек должен оставаться человеком всегда. Животное, оно и есть животное. Ничего, кроме мести он –кит противопоставить человеку не мог. А месть его соразмерна была с отчаянием, охватившим его при виде гибели супруги и детёныша. В данном случае был прав кит. По вине Нолана погибло столько людей и осталась калекой девушка. Стало быть, и справедливость на стороне кита, если смотреть с нейтральной точки зрения, не поддаваясь чувствам (чувствам противоречивым), судить здраво. Ещё раз говорю- человек должен быть человеком тем более, если он хозяин и выше умом млекопитающего животного. Вот моя точка зрения.
 Идём дальше! На чём теперь в моей «Зелёной тетради» остановится мой взгляд?!Два четверостишья Бориса Ларина.

Нервная сороконожка

Она сегодня взвинчена немножко,
И ей ни в чём перечить не моги.
В чём дело? Говорят, сороконожка
С постели поднялась не с той ноги.

Жук бюрократ

Вошедшей бабочке кивнул он слабо
И сонно молвил: «У меня дела!
Зайдите завтра!» И она зашла бы,
Да однодневкой бабочка была.

Далее про «дурака с богатым внутренним миром». 
Зачем я Так углубляюсь? Да важно это для меня! Взрослел я на этом, развивался! Понимаете ли? Я не соревнуюсь  ни с кем. Я пишу свои воспоминания! Ну как? Не надоел я вам ещё?. Нет? … Странно! Ну, тогда за мной! (Продолжение следует).
«… Мимоходом. 
- Дурак? Зато с богатым внутренним миром. Набитый дурак.
- Иные истины сначала согласовываются, а уже потом рождаются в споре.
- Далеко не всякое падение можно объяснить законом всемирного тяготения.
(Из неопубликованных записных книг Ньютона).
- Для того, чтобы читать нравоучения, не обязательно быть грамотным.
(Шутка древнекритских начальников).
- Мысли приходят и уходят, главное, чтобы голова оставалась на месте.
(Новозеландская банальность).
- Директор фирмы служащему:
«С меня хватит! Вы уволены!
Уволен? А я думал, что рабов продают!».
 И последнее, что я считаю необходимым выписать сюда из моего первого (по сути!) дневника.
 Мои наброски о дядьке ВНРе. Да! Опять двадцать пять!
 Мои наброски.
Я ненавижу этого человека!!!
Сегодня утром он настойчиво будил меня. – Иди, вари! Я уже печку растопил.
Не знаю, как получилось, но (у этого человека нет человеческого) я ему начал грубить.
- Вот это кадр. – сказал он. – Скорей довезти тебя и сдать.
- Меня нельзя сдать, я не игрушка.
Я его сильно разгневал. Но ведь это только из-за моей ненависти к нему. А он достоин ненависти. Я уже давал ему характеристику в своих эпилогах, могу лишь добавить: он не мужчина и даже не женщина, а нечто среднее. Чем он ответит на мою неосторожную грубость (с ним надо было быть поласковей, преподносить своё чувство в иной форме и, с оттенком цинизма), чем? Он пошёл сейчас на вокзал, якобы за покупками. Но я думаю, что давать телеграмму в депо, чтобы меня заменили. Он способен на такую низость. И даже на большую. Если мои опасения оправдаются, я пропал! Пропало всё! И этот гад поплатится за то, что так бесцеремонно вклинился в мою жизнь и пытается испортить мне её. Скажу словами графа Моска (правда, несколько изменёнными): «О! Вы довели меня до отчаяния и хотите, чтобы я слушался вас! Нет, знайте, в наш век ещё недостаточно получить власть, нужен большой ум и сильный характер, чтобы преуспеть в роли деспота.» Хотя ему не понадобиться много ума, чтобы вышвырнуть меня отсюда. И, если такое случится, я непременно сделаю с ним что-то. И, наверное, убью его! ...»
Прокомментирую вышеизложенное. Он (ВНР) не настучал на меня. Поездку я завершил благополучно. Более того, заработал первые хорошие деньги! Одну тысячу рублей! И все их потратил на покупку мотоцикла «Иж-планета Спорт». Это была моя гордость. Стала ступенькой в развитии моих способностей. И не только моих! Впоследствии мой Спорт перешёл к младшему брату. Он переделал его в спортивный мотоцикл, выигрывал на нём заезды. Не скажу, что я был на сто процентов согласен с лишением себя мотоцикла; более того, я несколько раз в личных беседах говорил Васильку, что не дарил ему мотоцикл, а дал ему возможность на нём ездить. Я хочу, чтобы мой Спорт и оставался у меня, а я буду давать его брату, когда это будет мне удобно. Васёк меня всегда выслушивал, но положение дел не менялось; вероятно, там были задействованы его друзья, его наставники (или старшие товарищи – мотогонщики; Васёк рассказывал, что городской авторитет и гонщик Тата с сахарухи брал мой Спорт у него и выигрывал на нём гонки). Вероятно, попав под влияние таких авторитетов, Васёк не смог вернуть мотоцикл. Ничего не рассказывая мне, он потом просто твердил, что у него больше нет мотоцикла; возможно, авторитеты его забрали, а рассказать об этом мне – это означало бы втянуть в неприятные разборки меня. А этого брат никогда бы не позволил себе. Так всё и останется теперь за тенью неведения, за завесой тайны. Василёк покинул нас в сентябре 2014 года. Я всё принял, всё простил. Давно, ещё при жизни Василька. Мы с ним разговаривали об этом. Он делился со мной; - время, когда они с Костей Бариновым, затянув мотоцикл на пятый этаж в мою двушку (я был в отъезде), чтобы модернизировать его, было одно из самых счастливых в его жизни. И даже исчезновение моих прав, после чего я действительно стал «отлучён» от своего мотоцикла не являлись уже такой обидой. Мы поговорили с братом. Он сказал, что не видел мои права. Я поверил ему. Даже, если это и не так, я верю ему; слишком он запутался в жизни. Разговор наш был в 2012 (или 2013) году. У брата была очень тяжёлая полоса в жизни. Он боролся с зависимостью. В разговоре он был открыт, глаза не уводил. Скорее всего, его друзья оказали ему эту «услугу». Утащили мои права и не сказали ему. А может быть, я их потерял. Я вернусь ещё к этому периоду (сейчас я отвлёкся), когда подойду к 
двухтысячным годам. В общем, эпопея с мотоциклом была яркая. Я чуть не разбился насмерть (и не один раз!). Так, может быть, лучше, что Спорт перешёл к Васильку. Мы же братья! У нас всё общее! Что нам делить?!

Далее период: танцы, поступление в институт, Драки, переделка в ментовке, первый курс как во сне и т.д.

По возвращении из поездки я запланировал, судя по надписям на обложке «Зелёной тетради»:
«1. Съездить в институт.
2. Сходить в клуб собаководства, мол, я собаку отдавал на границу. Она сейчас служит на 16-ой заставе. Как мне можно её увидеть или, хотя бы, узнать о ней?
3. Получить деньги за февраль и в сберкассе (4119).
4. Получить деньги за поездку.
5. Сессия (аттестат).
6. Сходить к Юрке (Шманько: Д.) (книга, машина. Прим-е: быть твёрдым) (стоит моя подпись).
В августе – турне (Хабаровск – Львов) я и Вася за «Явой» (через Владимир). Бесплатный билет! 

Судя по записям и, зная результат, опишу, что получилось в действительности. Добавлю воспоминания, которые удастся восстановить по другим записям, если такие найдутся, или по памяти.

Итак, я приехал из поездки весной. И мне предстояло в оставшееся до поступления в институт время (я принял за поездку твёрдое решение поступать, хотя до поездки и не думал об этом, хотел идти в армию. Но! Книги и цитаты, люди и города, которые мне попадали на пути отрезвили меня, пробудив жажду знаний!); два – три месяца оставалось до подготовительных курсов и следующих за ними вступительных экзаменов. За эти месяцы мне надо было сдать сессию в вечерней школе и получить аттестат о среднем образовании. Помимо этого, много чего ещё! Например, нагуляться вдоволь, натанцеваться, накуролесить, набеситься и т. п.
Но! Вернусь к «Зелёной тетради». В институт я сходил, узнал, какие документы надо подготовить для поступления. Потом побывал в вечерней школе рабочей молодёжи, узнал сроки сессии. В клуб служебного собаководства я не попал; не помню, по какой причине. Тоска и чувство вины за Кабри постепенно притупилась. И я научился с этим жить. Все деньги, которые должен был получить, я получил. Набралось больше одной тысячи рублей! Я присмотрел мотоцикл на улице Ленинградской (поблизости от дома Галины Михайловны Хусаиновой, новой подруги нашего Бати; я ещё не знал её в то время, я лишь примерно через год с ней познакомился лично, стал бывать у неё в гостях) сверкающий «Иж-планета Sport 350»! Помню, как я с гордостью отсчитал наличными ровно одну тысячу рублей, выкатил мотоцикл на невысокое крыльцо, затем на тротуар и покатил руками по улице в сторону Крестьянской. Именно туда в родительский отчий дом. Хотя отец к тому времени уже переехал на другую квартиру по адресу Некрасова, 78 кв. 25 , гараж оставался в собственности отца (значит и моей; у меня были ключи). Я катил мотоцикл туда. Помню, что по пути вблизи молочного магазина мне встретился мой младший товарищ по секции классической борьбы Володя Дейников. Мы поздаровались. Володя всегда был приветлив, улыбался. Мы шутили с ним, смеялись. Он попросил меня обещать ему, что я дам ему мотоцикл прокатиться. Я охотно обещал ему это. Прикатил свой «Спорт» на Крестьянскую, распахнул ворота гаража, вытащил все инструменты от батиного «Урала», который он к тому времени продал, и стал проверять все узлы и крепления, читать инструкции и технический паспорт своего нового друга. В нашей квартире в ту пору проживала семья Храпко (они переехали в нашу квартиру на Крестьянскую, 105 –а, кв. 4, а Батя в их квартиру на Некрасова). Глава семьи не очень приветливо несколько раз смотрел на меня, когда выходил на крыльцо и взгляды наши пересекались; было совершенно ясно, что он не приветствует моё присутствие там, хотя в открытое противостояние он пока не шёл; это случиться несколько дней позже – он сказал мне уходить «по-любому», я не собирался сдаваться, огрызался и упорно продолжал приходить в наш гараж, но, когда соседский мальчишка Юра Светик повадился лазать через проделанное им отверстие в крыше гаража и «хозяйничать» там, я решился забрать мотоцикл и забыть туда дорогу; мальчик Юра был неуправляем; из неблагополучной семьи (о ней я написал два года до этого песню «Соседи»); Он мог натворить бед. Поэтому я вскоре забрал своего «Спорта» на Кирова, где мама и брат жили (с дядей Сашей Потёмкиным). Я к тому времени жил самостоятельно; когда мне в 1981 году 17 декабря исполнилось 18 лет, дядя Саша Потёмкин в торжественной обстановке (от имени мамы) вручил мне ключи от двухкомнатной квартиры на Крестьянской 74 кв. 15. Там до меня жил парторг Масложиркомбината Бабенко. Потом парторгом стала наша мама. И ей перешла эта квартира. Я заехал в неё и, мы стали там жить с Майклом, чудесным щенком, которого я решил взять с собой. Итак, у меня была своя квартира, свой мотоцикл, четвероногий друг. В перспективе – институт. Я поездил по стране. Жизнь мне казалась прекрасной и обещала таковой оставаться ещё много лет!
 Примечание: сейчас путаются некоторые даты и факты; например, в 18 лет у меня были права, потом на год меня их лишили (описать мои первые «шаги» на мотоцикле), потом я их восстановил и, спустя два года они опять куда-то пропали; восстановил я их только через 30 лет!). - Но сначала была двухнедельная сессия в школе рабочей молодёжи. Я получил аттестат и подал документы в институт. Стал ходить на подготовительные курсы. Всё это перемежалось с «приключениями» на Зелёнке, попадание в ментовку с Просвирниным после отмечания моего поступления в институт и т. д. 
Разложить всё это «по полочкам», добавить или уточнить.

Я прошёл выпускную сессию в школе рабочей молодёжи. Она продлилась две недели. Потом сдал экзамены и получил аттестат о среднем образовании, проучившись в вечерней школе всего две сессии по две недели. Когда я заглянул в аттестат (мне кажется, я уже писал об этом!), меня неприятно поразило «единообразие» оценок; все четвёрки! По всем предметам, включая любимый английский, четвёрки! Я посчитал это каким-то фарсом, чем-то искусственным. «Такое однообразие, - подумал я, - можно встретить, пожалуй, только в армии!» Правда, здесь в роли солдат мои оценки. Пришлось с этим смириться. Никто моих способностей у меня не отнимет. Я «отряхнулся» и пошёл дальше. А дальше надо было идти в институт, узнавать сроки экзаменов, а также сроки подготовительных курсов. Мне о них скажут позже – когда я буду подавать документы в приёмную комиссию.
 Всё остававшееся от подготовительных к институту «манипуляций» время я посвящал моему новому другу мотоциклу! Я сразу поставил себе цель запустить двигатель, хотелось испытать его мощь поскорее! Сначала я возился в нашем старом гараже на Крестьянской. Но, когда новый хозяин стал проявлять недовольство, а соседский мальчик Юра лазать в гараж через проделанное им отверстие в крыше, я подумал: «Зачем ссать против ветра?» и перетянул мотоцикл на Кирова 28, где жила мама с Александром Ивановичем Потёмкиным (вторым мужем). Он милостиво разрешил (правда, не сразу состоялся «разрешительный» разговор; несколько дней мы «играли в молчанки», мотоцикл стоял под окнами (под открытым небом). Дядя Саша молчал, Вадим (его сын) тоже. Оба ходили мимо, «жутко о чём-то соображая». Мама дипломатично поглядывала на мужа, который ждал первого шага от меня). Васёк мой тринадцатилетний брат в тот период в основном жил с отцом и появлялся у дяди Саши изредка, только когда не мог быть с батей в дальних рейсах (в основном, из-за необходимости посещать школу). Но однажды в начале лета всё изменилось. Василёк пришёл к маме, и мы встретились тепло! Он заинтересовался мотоциклом, всё реже посещая секцию классической борьбы, куда я привёл его за собой, мечтая когда-нибудь увидеть и его, и себя знаменитыми Чемпионами, он несколько лет уже занимался мотокроссом, ходил «на фирму». Сначала это было в автоколонне 1273, потом в Сельхозинституте, позже на ЛРЗ и, наконец, он стал учиться индивидуально у сильного и авторитетного гонщика (летом мотокросс, зимой ледовый спидвей) Геннадия Бондаренко по прозвищу Геча. Я ещё коснусь его личности (поищу сведения и фото в интернете, и т. п.). А сейчас опишу, как мы попытались «вдохнуть жизнь» в мой мотоцикл!
 Из-за «горючего» желания поскорей услышать работу двигателя мотоцикла, недостатка навыков для этого и «партизанской субординации» дяди Саши и Вадима (его сына) Потёмкиных, я «накосячил» - бензин залил, а масло залить забыл. Васёк, подключившись не сначала, знал только первую половину моей подготовки (тем не менее, в 13 лет он знал больше меня о мотоциклах, хотя спросить про масло забыл и он). 
 Обычно при покупке мотоцикла продавец заливает масло и бензин, заводит и демонстрирует работу двигателя; это в порядке вещей. И мы не заостряли на этом своё внимание, думая, что это излишне.  Я, когда покупал, не требовал «масла» от продавцов; да и что было требовать с молодой девушки (именно с девушки, которая мне оформляла покупку)?! Все эти нюансы сложились в случай. Вася взялся мне помогать (Потёмкины всё ещё держали «мхатовскую паузу»!). Привязав один конец верёвки к передней вилке моего «Спорта», второй мы привязали к задней вилке «Восхода». Василёк сел на последний, а я на «Спорта». Перед тем, как тронуться, Вася обратил внимание, что у меня на голове нет шлема и попросил меня его надеть. Я ещё упирался, не хотел, мол, что тут фраериться; по тротуару пытаться завести мотоцикл, ехать всего несколько метров, ещё и шлем одевать! Но Вася не трогался, пока я не надел шлем (с капой) на голову. И вот мы поехали. Сначала на нейтралке всё шло гладко. Но только я включил скорость, мотоцикл мой дёрнулся, верёвка натянулась сильнее и лопнула. Оторванным концом заклинило моё колесо, намотавшись на него мгновенно. Руль рвануло в сторону. По инерции я продолжил движение, в то время, как мой «Спорт» упал, как подкошенный. Я ударился головой об асфальт тротуара. Если бы не шлем, наверное, случилось бы непоправимое. Удар был такой силы, что шлем лопнул; вмятина показала мне, что было бы с моим черепом. Так Василёк спас мне жизнь!
 Результатом такого испытания стало то, что был пробит сальник. Вадим Потёмкин смягчился после обращения к нему Василька (у них был хороший дружеский тон общения; у меня же было с ним сложнее) и перебрал мне весь двигатель, поправил сальник (по-моему, заменив его в конце концов). И мы с братом вскоре неслись по улицам города. Васёк объяснял мне знаки, особенности перестроения. Всё шло замечательно, пока мы не поехали по прекрасной асфальтированной дороге и на перекрёстке в районе улицы Дзержинского попали в аварию. Теперь подробнее, как это было.
 Мы с братом ездили по городу. Васёк сидел сзади, обхватив меня руками и объяснял особенности движения в общем потоке, дорожные знаки. И вот мы оказались на улице Ленинградской, где я покупал мотоцикл (сейчас в этом одноэтажном здании аптека). Проехав мимо магазина ещё немного, мы свернули на хорошо асфальтированную, достаточно широкую улицу, я прибавил газку, и мы помчались с ветерком! Василёк сказал мне, что надо сбросить газ. Я не послушал. Мы приближались к перекрёстку с улицей Дзержинского, которая была главной (в основном все улицы параллельно Некрасова в Уссурийске – главные, хотя есть и исключения. Но! Там стоял знак «Уступи дорогу», который был скрыт ветвями деревьев; брат, а тем более, я его не заметили. Я шёл километров шестьдесят в час, собираясь проехать перекрёсток. Вдруг вижу справа перпендикулярно мне наперерез движется бортовой «Зил 130» с постоянной скоростью и не думает меня пропускать. Я уже выехал на перекрёсток. Чувствую – столкновения не избежать. Вспомнил всё! И уроки отца (он учил меня на «Урале»), и рассказы брата. И его жизнь, и моя были сейчас на волоске; я стал наклонять мотоцикл влево в сторону от грузовика (как бы по касательной), чтобы смягчить удар. Частично смягчить удалось. Удар случился. Я сделал кувырок через руль и улетел в кювет. Приподнялся на локтях и стал ругать водителя, мол, ты куда прёшь?! Матёрый детина средних лет вылез из кабины с диким видом. Василёк сидел на дороге. Он сначала протянул правую руку утешающим жестом по направлению к водителю грузовика, а потом сказал мне: «Игорь, ты не прав!» Я подошёл к нему и помог подняться, затем поднял мотоцикл, и мы отошли к обочине. Что – то ворча себе под нос, водитель грузовика уехал. Мне показалось, что он был не трезв, т. к. ни одной членораздельной фразы я от него не услышал, лицо красное и запах спиртного. И уехал он быстро. Мы же остались. Когда Василёк задрал порванную штанину и увидел через дырку на голени свою кость, губы его побелели, лицо побледнело, он стал оседать на тротуар. Я перепугался и стал звать на помощь. У ближайшей калитки я увидел женщину, у которой дома оказался телефон. Она вызвала скорую помощь. Скорая приехала минут через тридцать – сорок. Брата посадили в машину и повезли в травмпункт на Крестьянской, 73 (в этом здании в начале 20 века жил и работал над книгой «Сквозь тайгу» знаменитый исследователь Амурского края Владимир Клавдиевич Арсеньев). Я поехал следом. Что же мне было делать? Я беспокоился за брата. Оказывается, по правилам нельзя покидать место происшествия, а надо было ждать (хоть сутки!) и дождаться милицию. А так я – почти преступление совершил! – «Покинул место происшествия!» А, если бы жизнь шла на минуты, надо было срочно везти брата к врачу, и тогда это нарушение?! Чушь полная! Но тучи только сгущались, гроза готовилась разразиться чуть позже. Я ждал у стен травматологии, пока Васе зашивали ногу. Дырка в ноге произошла, как выяснилось, от удара бампером машины в левую голень брата (вероятно, одним из болтов на бампере грузовика; Васе зажало ногу между бампером грузовика и бардачком мотоцикла: поэтому братишка остался на дороге, в то время, как я, сделав кувырок через руль, оказался в кювете).
 Вскоре Вася вышел на крыльцо. Я обрадовался: «Ну, наконец-то! Садись, поехали!» Васёк с грустным видом остановил меня: «Надо подождать. Меня спрашивали адрес. Я всё назвал. Надо дождаться милицию… Так у них заведено, из травмпункта звонят в милицию. Приедет инспектор, опросит нас. Надо ждать». Я сник. Чего-чего, а встречи с инспектором мне как раз только и не хватало! Но! Это мой брат, мальчишка. И за него я готов и не такое пройти. Мы остались. Вскоре приехал инспектор по фамилии Балалайкин и … отобрал у меня права. Лишение последовало месяцев на восемь. Прошло быстро. Права я восстановил. И продолжил свои приключения! А что происходило за эти восемь месяцев лишения, я сейчас опишу.
 17 декабря 1981 года мне исполнилось 18 лет. На тот момент мои одноклассники уже учились в институтах, «фазанках» (так мы называли профтехучилища). Я шёл «своим путём», поступив в институт (ПСХИ) на год позже. До поступления в институт, точнее, в мае, когда я приехал из поездки с намерением поступать в институт, я решил однажды вечером сходить в ресторан. Оделся по-приличнее и пошёл с пятью рублями в «Уссурийск». За эти деньги официант мне принёс графин (300 мг.) водки, жаренный картофель с грибами, компот (до сих пор люблю побаловать себя чем-то вкусненьким!). Я сел в середине зала, пил и слушал ансамбль. Тем более, что в группе музыкантов у меня был знакомый парень Виктор. Мы были знакомы ещё по культурно-простветительному училищу, учились с ним на одном отделении. По-моему, фамилия у него была Кочетков. Так вот и проводил я тот вечер, наслаждаясь роком и обстановкой. Мне казалось, что я уже такой взрослый! Однако, на всякий случай я тогда взял с собой паспорт (до 23 лет я не брился; у меня просто до этого возраста никакой растительности на лице не было. И приходя на какой-нибудь фильм «до 16 не допускаются», мне частенько приходилось доказывать, что мне уже больше, предъявляя паспорт. Прекрасный был вечер! Никто не спросил у меня паспорт на входе. В зале тоже никто не подошёл с проверкой. Вдобавок, симпатичная девушка посматривала на меня (оборачиваясь назад, с некоторой ностальгией и сожалением о своём последующем поведении вспоминаю её взгляд, так как не избалован по жизни таким вниманием). Она согласилась со мной потанцевать. В танго мы прижимались друг к другу. Я что-то шептал ей на ухо. Она мне отвечала. Она успела рассказать, что с подругами отмечает окончание института и получение дипломов. Я же ей рассказывал, что собираюсь подавать документы в институт. Она была невысокого роста, с короткой стрижкой, милая шатенка. (И так напоминала мне мою Олю!) Мы договорились, что я провожу её вечером до общежития. Я естественно размечтался; что мне удастся пригласить её к себе домой. Я был уверен в успехе, ведь я тогда уже жил один на Крестьянской, 74 в своей двухкомнатной квартире. 
 Шли мы по ночному городу под ручку, как будто были хорошими друзьями уже много лет. Проходили по тёмным и освещённым улицам, прижимались друг к другу. Я читал ей свои стихи «Спартак»… И вдруг она стала меня «отшивать». Я спросил с удивлением о причине такой перемены. Она настойчиво продолжала выдёргивать свою руку, шепнув, перекошенным ртом, мол, вон идёт мой преподаватель, а она стесняется. Навстречу действительно шёл молодой высокий парень. Но он прошёл мимо, не обмолвившись ни словом. Завернув за гидромелиоративный техникум, мы вошли в тень высоких раскидистых деревьев. «Ну, всё! Ты выполнил своё предназначение! Можешь быть свободен!» - сказала мне она … Я потерял ориентацию! Это было так обидно услышать, что я чуть не расплакался от бессилия! Никто из женщин до того момента (и после, если не считать эпизода с зэчкой на Фанзаводе, о котором я буду писать чуть позже) меня так не обижал. Если бы я не сделал того, что сделал в следующий момент, мой мозг просто взорвался бы!
 Я пытался как-то справиться с гадким ощущением, как будто бы меня опозорили и продолжают это делать вместо того, чтобы извиниться. Комок в горле, немота и расширенные от удивления глаза. И вдруг моя открытая ладонь сама бросилась навстречу её «источнику информации», чтобы прекратить этот «словесный понос». Мне стало противно за свой поступок. Она села на пятую точку и обозвала меня дураком. Я стоял над ней и смотрел со смешанным чувством презрения к ней и к себе, сумевшему поднять руку на женщину. Не помню, чтобы у меня было что-то подобное до этого и после этого случая. Но! Я услышал лошадиный топот сзади, сжал кулаки, поднял руки в боксёрскую стойку и развернулся вправо, намереваясь защищаться кто бы это не был. Из далека стала вырисовываться фигура крупной молодой женщины. Когда она приблизилась огромная, полная, пыхтящая, как паровоз, я признал в ней одну из компании моей «благоверной», которая с ней и другими однокурсницами отмечала в тот вечер окончание института. Я не собирался сдаваться, стоял и ждал худшего продолжения. Я думал «баба дизель» сметёт меня с тротуара (она минимум в два раза была больше меня). Но поступила она разумно, внезапно охладив свой пыл, спросила меня почему я так сделал. Мне стало совсем не по себе. Я понимал, что поступил как варвар, но уж больно плохо было мне от её «обхождения». Не знаю, вернуть всё назад – не сделал бы я точно так же?! Скорее всего сделал бы. И так же испытывал бы угрызение совести, мучился бы, досадовал бы на тщедушную посредственность и ограниченность женщины, случайно попавшейся на моём пути. Не моё – значит не моё! Но! Кто же знает, что «моё», а что нет?
На «Зелёнке» меня ждали новые «приключения». Наступило лето, последнее лето моей вольной жизни. Дальше начнётся Альма матер.
 Перечень воспоминаний, как я тогда думал, важных для мужского становления – это серия (пардон, дамы!) драк в черте парка «Зелёный остров (или вблизи него). 
 Начну с «Приходько». Я воспользовался кавычками, так как всё же не на все сто процентов уверен, что мой противник 35 лет назад был именно он Александр Приходько, странноватый с боксёрской челюстью и уркаганской внешностью с шевелюрой густых чёрных волос. Спустя много лет мы встретились с Александром на водительских курсах. Я увидел странного смуглого чуть выше среднего роста мужчину с той же «уркаганской» внешностью, сопоставил все свои внутренние ощущения и после прямого вопроса ему, мол, это был ты (?), я пришёл к заключению, что это он, хотя Саша и отпирался. Разговор наш происходил на «Зелёнке» напротив танцплощадки, где несколько десятилетий назад случилась наша «разборка». Он отказывался, говорил, что стычка со мной у него была, но раньше возле 14 школы, где он цеплялся ко мне, «набивая мне стрелку», а я не остался, исчез, и разговор с ним не состоялся (я действительно помню смутно подобный случай –какой-то дурак пытался меня разозлить, цеплялся, нарывался на драку, но я тогда был один и в случае чего, подстраховать меня на чужой территории (я ведь из 4-ой школы) было некому и я ушёл из хоккейной коробки домой, как только дурак ослабил своё шизоидное внимание ко мне. Но теперь всё же вернусь на пять лет позже. Мне не 12, как тогда (а ему не 14). Мне 17 – 18. Он пришёл в тот вечер на мою территорию. Танцы шли в полном разгаре. Со мной был мой товарищ Володя Просвирнин. Мы присели в перерыве между песнями на скамейку. И тут к нам подсел какой-то цыган –не цыган, урка – не урка. Вобщем, сразу начал приставать, мол, кто такие, откуда? … «Меня все знают! Я никого не знаю».  Я понял, что он не вполне адекватен. В то время часто встречались обкуренные коноплёй. И я подумал, что передо мной именно такой, залётный деревенский наркоман (лицо шизоида из «школьной коробки» к тому времени стёрлось («домогательство» я тогда оставил без ответа , не сбежал, а организованно отступил пять лет назад; теперь же всё было по другому; он пришёл, можно сказать, ко мне домой и стал угрожать; отступать во второй раз не входило в мои планы; я возмужал и крепко стоял на ногах!). Интересный план тогда подсказало мне сердце. Когда «залётный» пустился во все тяжкие – стал угрожать, мол, я похороню вас здесь с твоим другом – я вошёл в образ «креста», стал умолять его не трогать меня, пощадить, я ведь ничего ему плохого не сделал. Пока я это говорил (Володя танцевал, а мы разговаривали с «цыганом» на  скамейке), в голове моей роились планы и копилось негодование; я говорил, как чмо, и наблюдал внутренним взором за своим состоянием; негодование росло, боевой дух тоже и мне это нравилось. Он расправил плечи, «распушил хвост» - «Ты хороший парень! Тебя я не трону, а вот приятеля твоего похороню!». Я устал слушать этот бред. И молча встал и направился к своему знакомому ещё по детскому саду одногрупнику Коле Яковлеву. Он был «авторитетом неприкасаемым» на «Зелени», знал всех, обо всём судил, хотя лично не во что не влезал. Мне нужно было только один вопрос ему задать. Я подошёл и спросил, знает ли он того «кренделя»? Коля отрицательно покачал головой. Это стало последней каплей, переполнившей моё терпение. Я направился обратно («Приходько» стоял в это время вблизи Вовы Просвирнина в гуще танцующих медленный танец пар). Не дойдя, как мне показалось, на расстояние вытянутой руки, к своему обидчику, я хлёстким движением выбросил правый кулак по направлению к левой челюсти «гостя». К моему удивлению я сам чуть не потерял равновесие. Большого труда мне стоило удержаться на ногах! Я промахнулся! Удар, способный свалить с ног представителя какой угодно весовой категории, просвистел мимо его челюсти, со свистом разрезав воздух. Я выпрямился. Увидел его удивлённые глаза. Не собираясь отказываться от своей затеи, я пошёл за ним (он пятился задом к «нашей» скамейке, пока не ткнулся в неё; сел и затих). Заиграла весёлая музыка. Я стал приближаться к нему, пританцовывая. Приблизившись наверняка, я ударил его с левой в правую часть лица; ударил молниеносно, неожиданно (слишком, т. к. и сам не успел сформировать кулак). Резкая боль пронзила мою левую кисть. Но я сразу не отреагировал, сказал: «Это ты сейчас отсюда будешь бежать! А ну пошёл вон!». Он стал бормотать, что сейчас уйдёт. Я повторил своё требование. В это время и танцы закончились. Толпа потянулась к выходу. Я нашёл глазами Просвирнина и пошёл к нему, потеряв интерес к «Бармалею». Он вскоре исчез. Уже за пределами танцплощадки ко мне подошёл один знакомый (отслуживший в армии) и сказал, что всё время был неподалёку, наблюдал за развитием нашей «беседы», а когда тот «крендель» вышел с площадки – то дал ему пинка для скорости (не знаю, насколько это была правда, но лучше бы он предотвратил второй удар, а пришёл со своим «пинком» чуть пораньше, моя рука раздулась и сильно болела. Он посоветовал мне обратиться в травмпункт. Но я этого не сделал, мучаюсь всю жизнь (от этого и злость к Приходько через столько лет! Память у меня на лица хорошая! Не может быть, чтобы я ошибся!). Какой вывод я  делаю сейчас? Вероятно, над юродивыми простирается рука Божья! Она им даёт возможность «юродствовать» и оберегает от неприятностей. Я понял это (если можно так сказать), только спустя много лет. Видишь юродивого – лучше обойди его стороной, порадуйся Силе Божьей, Благодати, которая простирается и над всеми нами, порадуйся Защите «дуракам» и смирись со своими невзгодами – где-то недостаёт, а где-то компенсируется обязательно. 
 Я пишу сейчас, преодолевая неудобства от воплей нашей кошки Айки (такой кошки нет больше нигде!). Поэтому могу не сказать что-то важное; дополню и поправлю позже. А сейчас спать!
 Ещё был случай. В тот же сезон. Танцы закончились. Настроение было никудышным! Мы возвращались с Просвирниным по главной алее, что ведёт к Вечному огню. С нами поравнялись двое, что не понравились мне ещё на танцплощадке. Мне показались подозрительными эти двое; никогда раньше их не видел, а держались они раскованно,  даже дерзко. На лицах застыло брезгливое выражение лица; явно не нашего поля ягода! Я решил, раз они оказались в пределах моего биополя, расспросить их кто они и откуда. Естественно, в тон их брезгливым минам! Тот, что был повыше ростом, сказал, что они из Михайловки. А я взял и поверил! Вдруг разозлился. Меня зацепило то, что они из деревни, а держатся так презрительно. Я решил не отступаться и продолжил расспросы, всё более распаляясь. Мы тем временем повернули на Краснознамённую и прошли Дом быта (не тот, что сейчас; в то время Дом быта КБО находился, где нынче размещается корейская церковь (или до недавнего времени размещалась). Я вдруг предложил своему противнику и раздражителю остановиться и пошёл на него с кулаками, махнул несколько раз перед его лицом, загоняя «в угол», выбирая момент для атаки. И совсем забыл про второго; «тёмная лошадка» всё время отмалчивалась. Роста он был ниже среднего. И я не придал ему значения. А зря! Слева ко мне метнулась его маленькая фигура. И я больше ничего не помню … 
 Очнулся, поднялся. Первым делом ощупал лицо и обнаружил, что моя правая бровь превратилась в две, а по середине зияла дыра, из которой сочилась кровь. Запыхавшийся (не настолько, чтобы это было правдой), «прибежал» Вовик Просвирнин. Я спросил, где он был и что со мной случилось. Он стал рассказывать, что кто-то подскочил и, ударив меня сзади-сбоку ногой в лицо, убежал. Пока он пытался привести меня в чувство, напавший убежал слишком далеко, он (Вова) попробовал его догнать, но не смог и вернулся ко мне. Вот такая история. Я отряхнулся и стал искать водопроводную колонку, чтобы умыться. Нашли через квартал. Умыв лицо, я не унял кровь; она продолжала струиться тонкой струйкой по щеке. Вероятно, вид у меня был отчаянный и решительный ; мне захотелось «продолжения банкета» - не знаю, что я хотел этим достичь, но я объявил своему «Санчо», что мы направляем свои стопы на городскую площадь. Подсознательно мне конечно хотелось справедливости. Я не знал путей её достижения. Но чувствовал необходимость хоть как-то её достигнуть и интуитивно двинулся к центру города, где многие меня знали. Короче говоря, пошёл в люди!
 Когда мы пришли на площадь, прямо напротив шахматного клуба (рядом с Октябрьской улицей) увидели наших новых знакомых. Они сидели рядышком на металлических перилах (в те годы такие перила устанавливали в городе повсеместно). Я подошёл к длинному, который «плёл» мне, что он из Михайловки, и стал его проверять «на вшивость», мол, мы с тобой один на один разговаривали, так или нет?! Он, как школьник у доски, отвечал односложно: «Да!». Я продолжил, дескать мы хотели подраться по-честному; я вот так сделал?! В этот момент я махнул перед его лицом рукой, но, видимо, движение моё было неожиданным и внутреннее состояние моего собеседника таким напряжённым, что он отшатнулся так, как, если бы это был настоящий удар, едва не свалившись с перил. Было заметно, как он смутился. Удивительно, но для меня этого оказалось достаточно; увидеть страх противника, пусть даже таким «мультяшным» способом. Его «оруженосца», который всё это время «отмалчивался» рядом и не вмешался на этот раз за своего хозяина, я игнорировал. Я понимал, что моя бровь – его рук дело, но он молчал. И его «осторожность» была таким же «страхом» для меня, как и «пугливая рефлексорность» его хозяина. Конечно, я трезво оценил наши силы против них. Просвирнин был хорош только, как «звонарь, или шухер», но никак не боец. И пришёл я на площадь, скорее всего интуитивно сознавая, что здесь я смогу получить поддержку и найти достойного напарника. Но тот был не мой день. Никто не заинтересовался моей рассечённой бровью, более или менее серьёзных моих друзей в тот вечер на площади не было. Я правильно оценил наши силы. И мне было достаточно «молчаливой осторожности» моих врагов. Добавлю, что и у меня присутствовала определённая доля осторожности; я не дурак, напирающий грудью на «Маз» с криком: «Не трамвай! Объедет!». В то время в начале 80-х стали выходить из «подполья» отдельные представители японского каратэ; они ещё продолжали тайно заниматься в подвалах под руководством «откинувшихся» сенцеев, время от времени выходя «в люди», чтобы опробовать те или иные приёмы. Вероятно, «Маленький Мук» был одним из них, поэтому ни в его, ни в мои интересы не входило требовать от Мира, чтобы Он «прогнулся под него»! Я сыграл свою роль (выжидая подходящий момент в форме подключения кого-то из моих немногочисленных, спортивных друзей), а он свою - «опробовал и ушёл в ночь (как ниндзя). В общем, ограничился я расшатыванием их нервов. Они всё снесли молча. А мы с Володей и не жадничали; что есть, то есть. Походили мы перед кинотеатром «Россия» и, когда увидели, что наши «знакомые» вскоре засобирались восвояси и исчезли, я тоже решил идти домой. Просвирнин отправился к себе, а я – к себе на Крестьянскую, 74.
Завтра я вспомню что-нибудь ещё вроде этого. Например, как «менты» прихватили нас после танцев. Менты, иначе и не назовёшь эту гадкую породу провокаторов в рядах доблестной милиции, которая, как известно, «нас бережёт»! А сейчас «Спокойной ночи!»
 Возвращались домой с «Зелёнки». Танцы закончились. Мы пришли на остановку, что раньше была напротив нынешнего Нового Гума (в то время там был тоже «Новый Гум», но одноэтажный). Остановка на Краснознамённой. Ждём автобуса недолго. Но только мы собрались садиться (я был с товарищами, Юрием Шманько и Сергеем (не могу вспомнить его фамилию; вероятно, вспомню потом), нас задержали. Четверо матёрых тридцатилетних мужиков придрались к 17 – 18 летним парням! Как мне потом рассказывал Сергей (я пропустил начало и включился в драку, только когда Сергея вынудили вернуться на остановку), его окликнул один из провокаторов, мол, узнаёшь меня?! Пришлось вернуться (а я так даже и не успел войти в автобус).  Они разделили нас таким образом, что мы не видели друг друга и не могли воссоединиться, чтобы сообща действовать. Против меня оказался горилообразный неуклюжий  мужичина и стал «гонять воздух» перед лицом. Я отмахивался, как мог, но всё больше, чтобы выиграть время, жутко соображая, что бы это всё значило?! Продолжая не видеть друг друга, я принимаю решение для начала перебежать на противоположную сторону улицы, что не замедлил сделать, как только смог увеличить дистанцию с нападавшим. Я перебежал, обернулся. Тот бросился меня преследовать. Я продолжил бежать по тротуару. У Первой поликлиники я остановился (сейчас она напротив Новой 25 школы, вместо которой раньше были одноэтажные дома, среди которых находился дом «Натахи», той, что я посвятил песню, но почему-то однажды в досаде разбил камнем окно на веранде; надеюсь, что тогда никто не пострадал). Итак, я остановился, заметив припаркованный на обочине Уазик. Я кинулся к милиции, собираясь найти у них защиту от нападавших хулиганов, но выскочивший из «воронка» милиционер (в форме), стал меня избивать,  я отступил к стене, а  он буквально вколачивал меня в стену поликлиники. Я только и смог произнести: «Кого вы бьёте!? На нас напали неизвестные, мы только защищались!» Мент проговорился: «Это наши!» 
 Вот так! Я в тот же вечер нашёл ребят. Сергей мне рассказал, что боксировал (он занимался боксом у тренера из «Чумака» Горбачёва) против двоих, они так и не смогли к нему подступиться. Потом они присоединились к «шимпанзе», избивавшем Юрия. И били его возле забора уже втроём. Потом неожиданно отстали. Вероятно, кто-то им помешал. После того случая мы ещё больше стали ненавидеть «ментов – оборотней» и провокаторов! С таким беспределом мне ещё не раз пришлось сталкиваться («Тяжела жизнь подростка в Советском Союзе от 16 до 60!» - Эту поговорку я несу с собой по жизни с тех самых пор, как впервые услышал её в годы обучения в Культурно – просветительном училище. Она ёмко ложится на мою непростую жизнь. И не только на мою! Поговорки, типа этой, помогают справляться с внешними и внутренними трудностями, с несправедливостью бесстыжих «ментов», с произволом бюрократов и врачей – оборотней и т.п. Из «той же оперы» поговорка «Нам солнца не надо – нам партия светит! Нам хлеба не надо – работу давай!» В 80-е за такие поговорки ещё можно было угодить в тюрьму. Но! «Запретный плод» стимулировал к риску. И никто не может остановить народное самовыражение; ни костёр  религиозных фанатиков в средние века, ни менты (и другая власть) в наши дни!
 Завтра (мне с трудом пишется; буквально выдавливаю из себя по капле «воспоминания» - вероятно, необходим комфорт и вдохновение, которые сейчас редкие гости в моём Доме – в моей Душе), итак, завтра я напишу, как поступил в институт и отметил с Просвирниным этот праздник, попал в вытрезвитель, «предателем» стал, узнал ещё одну сторону подлой «ментовской» манеры вести «разъяснительную» работу с молодёжью.
 Пришло время «Альма-матер». Начну с того, что я исправно посещал подготовительные курсы, слушал внимательно преподавателей об особенностях сдачи экзаменов, о требованиях к студентам, записывал каждое слово, серьёзно подошёл к предстоящей смене своего статуса. Ведение конспектов приучало меня к мысли, что это «многообразие особенностей» всех, кто читал нам лекции и проводил практические занятия только прелюдия. В будущем я не ошибся; многие, если не каждый преподаватель в ПСХИ обладал своими отличительными чертами, чудачествами, стилем и тому подобное! Были те, кто мямлил себе что-то под нос и краснел, если его переспрашивали. Таких было немного (и я не стану называть их отдельно, по крайней мере сейчас. Ведь я только вступил на порог Высшей школы!), в основном лекторы были среднего или хорошего уровня. Преподаватели в основном люди узкой направленности; зная свой предмет, они этим и ограничивались, предпочитая вести урок от звонка до звонка. Не дольше. Были преподаватели (Настоящие Учителя!), что называется от Бога! Так вот, я знакомился с ними на курсах, отделяя Учителей от «сорняков». Вторые нервничали, когда их просили объяснить не понятое место в их изложении. Они вертелись, как «уж на сковородке», отсылая к конспектам, учебникам, поясняя, что регламент (время) лекции (или практического занятия) не позволяет долго останавливаться и индивидуально объяснять предмет. Такой подход к преподаванию, конечно, мог отбить всю охоту к получению знаний. 
 Итак, курсы закончились приблизительно к началу августа 1982 года. В середине августа начинались вступительные экзамены. Разумеется, вся моя жизнь не ограничивалась только тем, о чём я сейчас пишу; я также посещал свою любимую «Зелёнку», ища «приключений на свою пятую точку», начиная с годами прозревать, что невозможно быть в одном лице «рыщущим волком» (мстя неизвестно кому за свои подростковые противоречия и «нестыковки» по-жизни) и романтическим парнем с гитарой, чья душа стремилась к Высокому и Светлом. В ту пору я переделал девиз нашего отряда (в одной из смен пионерского лагеря «Солнечный») на «Держащий в руках гитару, плохого совершить не может!». Все эти процессы стимулировались сознанием того, что скоро я стану студентом. Обо всём я напишу в своё время; «Зелёнку» сравню с Доса, с Чумака, с МЖК. Они остались в моём сердце, наверное, теперь до самого конца. Одно скажу сразу, вернее, признаюсь в любви к «Зелёнке» и в не меньшей степени к МЖК; они родные моему сердцу! И моё неуважение только к тем людям, кто разрушил этот рай, где происходило моё взросление, где рождались стихи и песни, вдохновенные мечты и ожидания. С утра курсы, вечером танцы, ночью выполнение заданий на следующий день; напряжённый график! Но основная нагрузка, как мне казалось, наступит позже, когда я буду готовиться к вступительным экзаменам. Если бы я знал, что это «цветочки», что настоящий ад у меня будет на первом курсе. Готовился я, практически не выходя из дома две недели, садясь за учебники в девять утра после завтрака и откидываясь на постель в двенадцать ночи, запихивая в рот какие-то куски холодной пищи уже лёжа с закрытыми глазами. Перерыв был полчаса на обед. Я читал конспекты и учебники (по вопросам). То, что не «ложилось» в голову (в виду «перенасыщенности»), я выписывал на клочки бумаги в виде шпаргалок (никогда ими не пользовался, но всегда их писал; это помогает зрительной памяти, даёт нравственное спокойствие, мол, «истина где-то рядом» - только руку протяни). Однажды пришёл мой школьный товарищ (и сосед из дома напротив) Володя Рыпалов (он поступил в ПСХИ на год раньше меня, со своим годом, в то время, как я учился на курсах в тех. Школе и в вечерней школе, «потеряв» год). Он увидел, как я фанатично готовлюсь к экзаменам и, мягко говоря, сильно удивился. Он значительно снизил моё «внутричерепное давление» своим «анархическим» спокойствием. Признаться, мне всегда нравилась в нём эта черта, мол, делай, что можешь, а там будь, что будет!  
 И вот подошли экзамены. Помню сдавал математику, биологию, химию, писал сочинение. Лучше всего запомнились предметы в начале и в конце. Математику сдавали в большой лекционной аудитории на четвёртом этаже. Что отложилось у меня в процессе сумасшедшей подготовки, то и стало моим багажом на экзаменах. На математике мне удалось решить почти всё, кроме последнего примера (что-то там с интегралами). Так мне написал весь пример и передал незаметно записку Лёха Петунин. Он хорошо разбирался в математике и, к счастью, сидел у меня за спиной! 
 О том, как я писал сочинение, я расскажу завтра. Сейчас валюсь от усталости; мне мои собаки с работы устроили «вынос мозга» - Тарзан раза четыре рвал цепь (и ошейник), Бим присоединился к нему, тоже разорвав цепь (ну и денёк сегодня - 150 лет Уссурийску!). Они сцепились и стали рвать друг друга в клочья. Я и не подозревал, что такая силища в их челюстях! Я, как Голиаф, разрывающий пасть льву, стал растягивать им пасти, толкал туда свои пальцы, за что поплатился; Бим прокусил мою руку (не знаю, делать укол или так пройдёт?). Я кувыркался с ними в грязи, орал на них, бил по мордам. Бесполезно! Потом вспомнил, что собак надо растаскивать за хвосты (ах, если бы их тащить с кем-то вдвоём; один в одну сторону за хвост, другой в другую!). Я стал тащить Тарзана. Вместе с ним тащил, вцепившегося мёртвой хваткой Бима (это полуслепой старый пёс. Откуда в нём столько силы!). У него наверняка что-то в генах от бойцовых собак! Потом я поднял сорокакилограмового Тарзана на воздух за хвост и гриву и понёс в сторожку, отбивая ногой Бима. Вместо того, чтобы писать прошлое, я пишу настоящее. Точнее, заканчиваю писать раньше, чем планировал и иду спать. 
 Моё «завтра» наступило только через два дня. Сегодня я поведаю тебе, мой воображаемый читатель, как я писал сочинение. Тему задали нашему варианту творчество Сергея Есенина. Я настроился на свои ощущения; как я чувствую этого Большого Поэта. Вступление, основные даты его биографии, свои мысли и … свои стихи, которые (взял грех на душу!) я представил, как ранние и малоизвестные стихи Есенина.

***

Уже ль ты век свой отслужила,
Берёза, символ чистоты?!
По чьей вине чело склонила?
Скажи, о чём мечтала ты?!
Скажи, о чём затосковала?
О том, что жизнь так коротка,
О том, что вдруг тебя сломала
Неблагодарная рука?…
Бедняжка, ты умрёшь одна,
Когда последний сок уйдёт!
День сменит ночь, взойдёт луна,
Но без тебя она взойдёт!
Вот так и люди умирают,
Не успевая до-любить,
До часа Звёздного дожить,
Но не одни они страдают!
Так будем же, пока мы живы,
Людьми, чьи подвиги не лживы!
«Старайся», если ты – старатель,
Иль строй дома, раз «созидатель».
Но рушить не имеешь права!

За своё сочинение я получил четвёрку и прошёл в число счастливчиков, будучи зачисленным в основной поток первого курса лесохозяйственного факультета. И мои первые сомнения (правильно ли я сделал выбор между ПСХИ и Хабаровским институтом физкультуры), поразившие меня однажды в самое сердце (не могу отойти от поэтического пафоса!) наконец, оставили меня! Мест было 100. Зачислили 115. Пятнадцать человек вольнослушателями. Потом я понял, что это значит; после первого же месяца обучения начали «отваливаться» ступени нашей «ракеты». Кто-то по состоянию здоровья, кто-то из-за неуспеваемости и т. п. А на их место зачисляли вольнослушателей, которые автоматически становились студентами. Причём, забегу вперёд, наш курс закончил пять лет обучения наиболее полным (по сравнению с другими факультетами и выпусками разных годов; нам об этом торжественно объявили, мол, из ста человек окончили институт и получили диплом восемьдесят семь!). Но я действительно, как на машине времени сильно «забежал» вперёд! Вернёмся ко времени повествования. Что же я сделал после такого успеха (практически с полноценным восьмилетним образованием; КПУ два года, как в тумане и две недели сессий в вечерней школе не заменят два года ежедневных занятий в девятом – десятом классе средней школы) – пригласил товарища ранее упомянутого Владимира Просвирнина составить мне компанию. Мы где-то раздобыли вина, положили в матерчатую «авоську» рядом с закусками и выдвинулись в город, ища с кем бы из девушек познакомиться и вместе посидеть в каком-нибудь уютном местечке, благо погода была тёплая. Стояла августовская ночь. Небо было покрыто бесчисленным сонмом звёзд! Мы проходили мимо кафе «Сказка», когда за спиной услышали визг тормозов. Из милицейского «Уазика» раздался грубый окрик и требование остановиться. Но мы сделали иначе – вдруг побежали! Почему? Неужели так испугались?! Может насмотрелись боевиков (но тогда их не было!)? Да просто всё! К тому времени о «доблестной» милиции мы были не только наслышаны, но и «накушены» ею! Прошу прощения за такую аллегорию! Ничего хорошего для себя мы от неё не ждали, думали оторвёмся. Но вечер был испорчен; Просвирнин «загремел» в буквальном смысле у ближайшего, попавшегося ему на пути дерева, со всего маху «саданув» по нему авоськой; вино стекло на тротуар. Я было оторвался, но когда услышал характерный звук, обернулся – Вова с заломленными за спину руками шествовал к машине. Я покорно поплёлся в том же направлении и мне нашлось место рядом с моим товарищем. Ах! Если бы знать, что моё «геройство» не будет оценено так скоро в Божественной канцелярии, а напротив, доставит мне столько хлопот, наверное, я бы хорошенько подумал возвращаться ли «под топор палача»?! Усевшись рядом, я переглянулся с бедалагой. Вид у него был удручённый, мол, опять сплоховал! Вдруг меня разразил приступ сарказма и иронии. Голова работала ясно, как у академика! Я сказал милиционеру фразу, которая первая попросилась ко мне на язык: «Мы вас милиционеров так уважаем, любим! «Наша милиция нас бережёт!» … В этот момент сотрудник в форме «милиционера Союза Советских социалистических республик (армянской национальности; как удивительно! Ведь столько хороших людей, знакомством с которыми я горжусь, мне повстречались на пути! А тот так выпадает из их числа!), итак, сотрудник развернулся и придавил меня своим пистолетом к сидению, злобно шепя: «Молчи! А то пристрелю!». Я, оставаясь внешне спокойным, произнёс: «Да, зачем? Зачем сидение портить? Продырявите, потом зашивать!». Он убрал пистолет. Воронок тронулся с места и привёз на улицу Калинина в дежурное отделение. Там нас принимали недолго, определили визуально, что у нас опьянение и переправили в другое заведение (одноэтажное в проулке) медвытрезвитель, где с нами стал беседовать молодой сотрудник в штатском. Он-то и показал, «как надо работать с молодёжью», чтобы получить всё, что требуется «для отчётности». Но об этом в следующий раз, потому как устал, а тема слишком важная! «Давайте делать паузы в словах!» (Булат Шалвович, спасибо!).
 Холёный и круглолицый сотрудник сидел напротив и молчал с чувством собственной значимости. Потом начал допрос с моего «подельника». 
- Имя, фамилия, где проживаешь?
Тот выпалил не задумываясь, мол, «такой-то» Фёдор, проживаю «там-то».
В мои планы не входила, какая бы ни была, мистификация, я не чувствовал за собой никакой вины. Я совершеннолетний, чуть выпивший – ну и что?! А то, что убегал и не остановился по требованию милиционера, - испугался, но потом ведь вернулся! Внутренне я чувствовал несправедливость такого задержания и, понимая его нелепость, ждал, что нас отпустят, что это какое-то недоразумение. О том, что о задержании моём узнают в институте, куда я с такими усилиями поступил, мне и подумать было страшно! Поэтому у меня случилась спонтанная реакция, я при этом не мог контролировать себя; я повернулся к нему и, мягко сказать, с удивлением, переспросил, осознавая, что «сдаю» - но язык (уже у меня!) бежал впереди мыслей.  Я сказал: «Вова! Ты чего?!»
(Мой товарищ, вероятно, решил «прорываться в одиночку», ни о чём со мной не договорившись, просто сам по себе, какие тут ещё «мои усилия» поступления в ПСХИ и анализ дальнейшего развития ситуации?!).
 Сотрудник приказал «несговорчивому собеседнику» снять с себя верхнюю одежду и перебираться в комнату напротив (как я потом имел «удовольствие» лично убедиться это был изолятор с дощатыми нарами, как в тюрьме). Как только Володя с высоко поднятой головой, ворча себе что-то под нос, скрылся за дверью, сотрудник обратил на меня свои «ласковые очи». Он «по секрету» шепнул мне буквально следующее: «Ты назови мне имя, фамилию, адрес своего друга и, естественно, свои данные, а я всё зафиксирую – это надо для порядка и отчётности – и отпущу тебя на все четыре стороны! Ты же мне веришь?!» Я очень хотел ему верить и очень боялся, что мой институт, не начавшись, сегодня и закончится, что сегодняшнее «празднование» сдачи экзаменов и поступления в высшее учебное заведение для меня может превратиться в последний день в его стенах, чьи двери для меня закроются навеки! Я сдался и стал называть – сказал фамилию, имя. Адрес я не помнил точно – так и сказал, что номер дома не помню, а улица Пролетарская, учится в 16-ой «фазанке». Потом всё основательно рассказал о себе. И, проглотив горькую слюну, стал понуро ждать, когда «дежурный по человеческим душам» отпустит «Каина» на волю. Но! Он сделал так «круто», так «по-своему», что во мне не только что-то оборвалось, мне на голову словно бы скала обрушилась! Он набрал (якобы) номер телефона, с кем-то переговорил, «типа» - мол, тут сидит задержанный, он помог «следствию», можно я его отпущу? … Что?! Нельзя? … Ах! Жалко парня! И снова посмотрел на меня … без сожаления! Холодным взглядом удава, с чувством полного превосходства над кроликом! – Не разрешили, раздевайся и ты.
Я снял всю одежду до трусов и понуро втащился внутрь изолятора, где на одной из лавок на боку лежал Вова Просвирнин. Я лёг на соседнюю и признался ему в своём поступке. Много лет нависало надо мной ощущение предательства, совокупившись с другими комплексами, привычками и предрассудками, стало платформой для моего вторичного обращения к «Целителям душ» психиатрам. И во второй раз я сам к ним пошёл, дал им возможность стянуть на моей шее так «объятия транквилизаторов», что в купе с их «душевным подходом» чуть не «проявило мой лик на холодном камне» памятника. Но это случится чуть позже, через пять лет «Альма матер», первый курс которого был адом, второй раем, третий был проникнут настороженной ответственностью и являлся Золотой Серединой, на четвёртом наступила кульминация (на военке меня начинало  психологически подламывать, «плющить»,  потом добавился диплом, который надо было писать самому; всё это давалось с огромным трудом на морально – волевых), пятый – как мы говорили тогда «Пять лет мучений, пятнадцать минут позора! И диплом в кармане!» Да, пятый курс пролетел незаметно и сводился только к ситуативным посещениям своего дипломного руководителя (мой – Лобов) и к защите диплома. Но! Я немного забежал вперёд! Все пять лет я опишу подробно, год за годом! Итак, «Каин» вступал в стены «Альма матер робкой поступью». Мои сомнения рассеялись, когда началась «начиточная неделя». Мы ходили на лекции. Я всё ждал, что меня вызовут и отчислят. Дни шли за днями, меня никто не трогал. Я стал немного успокаиваться, только временами «набегали тучи и гроза …», и «кошки …, кошки на душе». Какая гадость, это «чувство Вины!». Что бы я ни отдал (своего), лишь бы загасить этот огонь, сжигающий изнутри!
 Первый курс шёл мрачной поступью. Память сохранила только два – три светлых момента, о которых я расскажу скоро. А сумерки первого курса заслуживают особого отношения не столько потому, что не всякое «учение есть свет», сколько из-за необходимости дать себе оценку, нескольким преподавателям, кого я не могу назвать учителями. Они невольные палачи мои, встреченные мною на пути, и уже прощённые. Панычева преподавала у меня одну из разновидностей химии (неорганическую или органическую, уже не помню), на уроках не давала исчерпывающих ответов на мои вопросы, всегда отсылая к лекциям или учебникам. Я мучился. Она видела это. Но! Откуда ей было знать о моём «восьмиклассной» подготовке (а дальше один «голый» энтузиазм), да и не интересно ей было вникать. Я был для неё только одним из многих. Она просто отбывала свою трудовую повинность, не углубляясь в детали. На дополнительном занятии однажды, куда я частенько вынужден был ходить, сдавая долги, «коллоквиумы» и т. п., я в бешенстве ринулся к выходу (помню, что этому предшествовало часовое ожидание своей очереди «к ней на приём», а когда очередь наконец подошла, Панычева отказалась меня принимать, сославшись на то, что у неё на меня не остаётся времени, мол, приходи в другой раз!); я в полуобморочном состоянии ринулся к двери, по пути опрокидывая стулья. Вылетев пулей за дверь, я хлопнул ею и выматерился, что обычно мне не свойственно. К «славной» когорте таких «учителей» не могу не причислить Белокурову (математика), которая учила меня два года (высшая математика в ПСХИ была на первом и втором курсе). Она воспринимала меня, как недоразумение. И по всей видимости, терпела меня. Ставила тройки, после дополнительных отработок, исправляя двойки. Я для неё был двоечником. Где ей было знать, что занимался я математикой едва ли не больше всех других предметов. Мои мозги буквально лезли из ушей! Что я не мог понять, я зубрил, благо зрительная память у меня была тогда очень хорошая. Чуть забегу вперёд – на втором курсе, когда я сдавал заключительный по «вышке» экзамен и сдал его, это её шокировало! Скорее всего, она решила, что я как-то избежал её контроля и списал. Поэтому она задала мне дополнительный вопрос. Чудо в том, что я подготовил из дополнительных вопросов только один! Догадливый читатель конечно догадался какой! Да! Именно его! Тот, который мне и задала Белокурова! Билет я ответил нап пятёрку. И уже праздновал успех, когда математичка задала мне вывести формулу «косинус игрек». Но! «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь»! От ощущения чуда я пропустил в решении  маленькую деталь – забыл минус поставить (или наоборот поставил его в ответе, а его там не должно было быть, не помню, да простит меня «читатель – математик»!). Как облегчённо выдохнула Белокурова! «Ну, вот видишь! Ошибка! Ставлю только четыре!». Два года я был у неё последним учеником, обитая на задворках, а тут четыре. И пусть в дипломе у меня стоит три по математике, я сделал Это! Я доказал себе, что главное верить в себя, заниматься, не оюращая внимания на оскорбительное отношение к себе. Всё получиться! Конечно, хотя бы немного удачи никогда не помешает! Но тут как сложится!
 Ещё черчение. Учителя я не запомнил. Поэтому и негатива какого-то нет! Просто предмет я этот не люблю! Мне чертил наиболее трудные задания однокурсник отличник и сосед по родной улице Крестьянской Евгений Забубенин. Были и ещё предметы, которые вихрем пронеслись в моём сознании, не пригодились, в общем, лишь оставили пустоту и недоумение. Каждый раз, когда мы сдавали экзамен по такому предмету и знали, что его больше не будет, мы шутили ,по-моему, с подачи Александра Мищенко нашего старшего товарища однокурсника, который первым произнёс эту фразу: «Вот теперь у нас высшее образование по марксизму-ленинизму!». И так далее. Кстати, о марксизме-ленинизме. Преподавал его нам замечательный педагог Евгений Кислицын (ныне покойный, как и наш любимы декан Иван Авраамович Павленко, его жена Майя Фёдоровна и другие любимые нами Учителя). Он вёл и философию. Знал и любил я этот предмет, занимался с удовольствием, как и английским. А что я любил, то у меня было только на пятёрки! Так вот, пришёл я на экзамены по философии. Собрались мы в классе, ожидая учителя. Ребята и девчата волновались, переспрашивали в том числе и у меня трудные места этой замысловатой науки. Я как «ходячая энциклопедия», на всё давал ответ без запинки. А, когда пришло время сдавать экзамен, все получили пятёрки, а я четвёрку. Единственный за все пять лет обучения, подобный недоразумению, момент нашёл живой отклик в сердцах всех без исключения моих товарищей (Андрей Великов, Саша Мищенко, Женя Забубенин, Марина Чеботарёва, Ира Гневышева, Игорь Антипанов и других) – они обратились к преподавателю со словами, что не справедливую оценку получил Игорь Шевелёв. Он знает предмет лучше всех! На что Евгений Кислицын ответил, что через полгода (или год) будет заключительный экзамен по Марксизму – Ленинизму, пусть докажет. Я доказал. И сдал его на пятёрку! И всё же, если бы не два – три момента ярких и выделяющихся на общем чёрном фоне первого курса, всё было бы мрачно, как в Аиде – царстве известно кого! Об одном таком лучике я рассказал (как доказал свою состоятельность в предмете, имеющим отношение к философии), второй «луч света в тёмном царстве» - это тот заряд, который я получил от одного из старшекурсников, когда в день вступительных экзаменов я сидел в актовом зале и в одиночестве музицировал, ожидая своей очереди, подошёл парень и сказал фразу, которую я с гордостью пронёс через все испытания и помню до сих пор! (Она помогала мне не раз выстоять, не сдаться!). Он сказал: «Какие хорошие и талантливые ребята поступают на лесфак! Даже обидно, что у меня уже пятый курс!» Спасибо тебе, брат! «Огромна власть у слов, стоящих там, где нужно!». 
Так, начавшись на абитуре, моя творческая  жизнь на лесохозяйственном факультете продолжилась! Продолжалась пять лет! Продолжается и сейчас с добрыми воспоминаниями о гастролях, концертах, конкурсах в вузе и далеко за его пределами (мы стали лауреатами Второго Всероссийского конкурса народного творчества с «Казачьей» песней А. Розенбаума среди вузов). Если бы не было со мной всех светлых ребят, о ком я говорил и о ком ещё пойдёт речь в дальнейшем, не было бы того очарования этих, без преувеличения, лучших лет моей жизни, «Как молоды мы были! …»
Всё было в первый раз! Сколько свежести, первозданной прелести в этих ощущениях! Да будет благословенен твой Лесфак во веки веков! Мой любимый «Альма матер», а ныне сельскохозяйственная академия!
 А теперь я расскажу по порядку о становлении своём в качестве студента. Начну с абитуры! Собрали нас и отправили «за тридевять земель» в Вострецово.
 Село Вострецово, насколько я правильно запомнил, находится в 140 километрах от посёлка Восток 2. Больше крупных поселений вблизи нет. Деревеньки, которые можно по пальцам пересчитать. Наш лагерь находился в нескольких километрах от Вострецово в полях, так сказать. И поля, и леса вокруг первозданные, экология чистейшая! Мы жили в нескольких корпусах. Всё напоминало пионерский лагерь. Столовая в отдельном здании (всё одноэтажное!), медицинский пункт (там же и проживала наша докторша) и помещение для нашего руководителя объединялись под одной крышей. Это (административное) здание стояло справа от въездных ворот. С него и надо было начать по порядку. Поэтому вернусь и начну с него! Итак, административное здание находилось с левой стороны от входа. Напротив него, справа от ворот находился наш корпус. Проходим дальше (по правому ряду), минуя ещё один такой же одноэтажный корпус барачного типа и упираемся в аналогичное строение, расположенное перпендикулярно, уходящее своим торцом в направлении полей. В этом бараке поселились наши девушки. Поворачиваем налево и идём вдоль девчачьего корпуса, пока не натыкаемся на столовую. За ней тоже поля (и леса!), а также в той стороне находится наш центр Вострецово. С той стороны идёт трасса и расположены все ближайшие деревни (с противоположной стороны «жизни» и сколько-нибудь проходимых дорог нет!).
 На обустройство хватило полдня. К вечеру мы уже ходили уверенно, исследуя окрестности, посетили речушку в тени леса, искупались и по траве (выше человеческого роста) вернулись в лагерь к ужину. 
 Абитура очень важна с точки зрения «коммуникации»; необходимая адаптация (себя к изменившимся обстоятельствам) проходила в знакомствах (с кем ещё не успел познакомиться), разговорах о «своих намерениях», интересах, мы узнавали друг друга. В общем, всё происходило доброжелательно и с искренним интересом друг к другу. 
Я потом ещё дополнительно (глядя на фотографии) перечислю всех ребят и девчат, с кем меня судьба забросила в леса и поля. А сейчас расскажу о наиболее ярких встречах.
 Там я познакомился с Андреем Великовым, с кем будет связана моя судьба не только «пять лет института», но и долгие годы после. Вся жизнь с 1982 года по нынешнее время (и, скорее всего, до конца моих дней уже!) неразрывно связана с памятью об этом необыкновенном, необычайно талантливом и в то же время странном человеке! Он подошёл первый, когда я сидел во дворе нашего ЛТО и играл на гитаре. Сел напротив, на корточки, прямо у моих ног и стал пристально вглядываться в меня, вслушиваться в слова моих песен. На его губах была удовлетворённая улыбка; мы словно бы два метеора на Млечном пути встретились; мы не могли не встретиться! Я сразу почувствовал – «Это мой человек! Кто со мной на одной волне!». Я допел свою песню с приятным удивлением от того, что нашёл единомышленника. Потом Андрей попросил гитару и стал петь какую-то стройотрядовскую песню. Мне понравилось его естественное, «без выпендрёжа» исполнение. Чувствовался уровень, глубокие познания в музыке. Я спросил откуда он чем занимается? Андрей сказал, что из Хабаровска, окончил музыкальную школу по классу скрипки. Я сразу высказал ему свою мечту – сделать номер со скрипкой и гитарой, мол, это так сочитается! Однако, Андрей не обнаружил особого энтузиазма на этот счёт, сказал, что с момента окончания музыкальной школы не брал в руки скрипку, а всё больше пианино, но чаще всего гитара (пианино у него был дополнительный в музыкалке инструмент; так что, «как – то так!»). Но я решил не «наседать», а вернуться к этому разговору позже. Планы на дальнейшее совместное творчество мы стали с ним строить уже тогда.
 Вторая «судьбоносная» встреча Сергей Криводуб. 
Улыбчивый, немногословный, с проницательным и твёрдым взглядом. Настоящий мужик! В то же время внимательный и уважительный, из деревни справедливый и вменяемый (известны из деревни и другие – зависимые от двух главных зол – наркотиков и алкоголя; к таким Серёга не относился, а напротив был трезвенником). Мы гуляли по территории нашего лагеря, разговаривали о жизни в городе, о спортивных секциях. Сергей интересовался всем, рассказывал о своей семье. Я запомнил его сдержанные высказывания о сложностях взаимоотношений со старшим братом. Именно сдержанные. Он не жаловался, просто в нескольких предложениях обрисовал ситуацию, что не хватает общения, понимания каких-то его подростковых проблем. Остальное я угадал сам. Его принципиальность основывалась на справедливости; чувство справедливости в Серёге очень развито и подкрепляется, насколько я его знаю, всей его биографией. Забегая  вперёд, скажу – Сергей Криводуб стал офицером спец. Служб, отличным спортсменом, семьянином. Но это начнёт движение к осуществлению только через несколько лет, а пока мы с ним прогуливались по территории и беседовали о жизни, спорте. Я рассказал ему о своём увлечении классической борьбой и предложил записаться в нашу секцию. Чтобы продемонстрировать возможности любимого единоборства , я показал ему несколько вводных элементов – захваты и освобождение от них, стойки и передвижения с сохранением необходимой всегда устойчивости, переводы рывком за руку. И на десерт вертушку. Я предложил Сергею схватить меня за шею и в этот момент отклонился назад – в сторону, захватил блокировкой своей руки его руку сверху и сделал вращение корпусом под некоторым углом к песочнице, где мы упражнялись. Сергей полетел через голову. Получилось больновато, но он не издал ни одного звука, ни одной жалобы или агрессии. Я внутренне упрекнул себя за демонстративность, но Сергей выдержал это и никогда мне не высказывал своё неудовольствие. Может быть его «ответом» было другое; несмотря на мои уговоры идти к нам на борьбу, он записался на дзюдо. И к третьему курсу имел коричневый пояс, что приравнивается (по меркам борьбы) к званию «Кандидат в мастера спорта». Я добился аналогичного результата в тот же год. Только мне потребовалось для этого восемь лет, а Сергей это сделал за три!  Удивительный парень! Я ещё не раз вернусь к нему, а пока продолжу перебирать «судьбоносные встречи» и памятные моменты «Вострецово». 
 Следующий персонаж Игорь Житло. Высокий, рыжий. Оказалось, мы с ним пересекались! Когда после курсов рефрижераторщиков в технической школе депо направило нашу группу в Пуциловку, мы конфликтовали  с местными; он был среди них, и оставил на двери сельского клуба след от велосипедной цепи; я писал об этом выше. Игорь яркая запоминающаяся личность, мажор, как сказали бы о нём в 90 – х, сын директора колхоза (из Михайловского района). Он обратил на себя внимание своим чувством юмора, непосредственностью и какой – то детскостью; он мог обидеться, как маленький надуть губы. Когда мы с ним сдружились, он стал прислушиваться к моим словам, спрашивать совета, что мне импонировало. 
 В аудитории на подготовительных курсах (перед колхозом) он обращал внимание всех присутствующих (есть такая категория, что не могут без этого), отпуская шутки. Например, заигрывая с девушкой по имени Ольга, он заметил, что и она не избегает его, что у него есть шансы. Девушка добрая, терпеливая. Он и сказанул реплику, ввергнувшую в гомерический хохот всю мужскую половину аудитории (благо, что преподаватель задерживался): «Отдайся, Ольга! Озолочу! Только не говори «нет»! Оторву свой окаянный отросток и выброшу собакам! Не отталкивай же меня, красавица!» Произнёс он это с «окающим» акцентом. Было смешно и не обидно за девушку, так как её щёки порозовели, она смеялась от души!
В Вострецово мы продолжили с Игорем дружбу, он был общительным и всегда мог поддержать общение. В компании с ним не было скучно. Творческими талантами он не выделялся на первый взгляд, но любил и умел слушать гитару, на втором курсе (опять же, забегая вперёд) я приходил к нему в гости несколько раз (он жил у своей бабушки в пятиэтажке на ул. Локомотивной, где располагался магазин «Юбилейный»), и он показывал мне свою фонотеку. Я обязан ему тем, что он познакомил меня с музыкой группы «Мэнфредмэнс», которую я люблю до сих пор. 
 Позже я продолжу рассказывать о других ребятах и девчатах из нашей «абитуры», наверное, не раз вернусь и к Игорю Житло, тем более, что будет размолвка с ним насчёт его бестактного поступка по отношению к одному из наших ребят якутской национальности, сироты. Это чуть не стоило дружбы, которая, впрочем, всё же сошла на нет, но это будет через два года.
Что случилось у Игоря Житло с одним из наших якутских однокурсников? Банально Игорь запутался. Каламбурить любил очень, подтрунивал над молчаливыми и самыми безобидными из товарищей. Увлёкся этим процессом. Как у меня это отложилось? Паренёк из Якутии (по-моему, по фамилии Михайлов) всё время вместо «помаленьку» говорил «помахоньку».  Это вызывало у Игоря смех, однажды переросший в насмешки.  Не помню, дошло ли с его стороны до рукоприкладства, но помню, как я выговаривал ему, что он поступил не по доброте, обидел сироту. Игорь сначала спорил со мной на повышенных тонах, мол, ничего особенного ну, поговорили по-мужски! Я сказал на это, что ты на родной территории, у тебя есть и папа, и мама, а он приехал издалека, дома его никто не ждёт. И как ему важно найти здесь «точку опоры», закрепиться. А ты выбиваешь у него почву из-под ног своими насмешками и тычками из-под тишка. Игорь Житло очень обиделся на меня, и мы с ним несколько дней не разговаривали. Отношения постепенно стали портиться (если не считать нескольких позитивных всплесков таких, как его приглашение меня в гости на курсе втором, когда он познакомил меня с творчеством Мэнфредменс и дал бобину с их концертом переписать) и к концу второго курса угасли совсем. 
Сейчас несколько моих недалеко идущих контактов (и один более или менее далеко с нашей медицинской сестрой!). 
Я помню как мы беседовали о жизни, сидя на лавочке с Леной Ганжой (ныне покойной, Царство Небесное!). Девушка поступила на лесфак и проучилась все пять лет с нами бок о бок, умная, красивая (что, наверное, несправедливо признано редким сочетанием у девушек; и я мог бы с этим поспорить!), обаятельная. Мы сидели и грелись на солнце. Лена спросила меня откуда я. Когда узнала, что я из Уссурийска, сказала комплимент о нашем зелёном городе, сказала, что собирается жить в общежитии. Я поделился своими планами на дальнейшее, мол, будем с Андреем Великовым создавать вокально – инструментальный ансамбль на факультете. Это произвело на Лену приятное впечатление.
Ещё мне запомнилась Ольга. С ней Игорь Житло (я говорил выше) импровизировал в остроумии в перерывах на подготовительных курсах. Как то раз на картошке мы с Ольгой разыгрались – смеялись, гонялись друг за другом. Она меня в шутку толкнула. Я комично упал. И лежал несколько секунд, как арлекин, вытянув вверх руки и ноги. Внезапно,царившее вокруг нас веселье стихло, возникла пауза (я продолжал лежать, зажмурившись от солнца) … И вдруг удар … Прямо между ног. Я вскочил. Глаза мои вращались, но не столько от боли, сколько от негодования. Когда я увидел перед собой нашего «старшого» (преподаватели менялись; то Бруховецкий приезжал, то Цуранов). Цуранов стоял передо мной с массивной связкой сетчатых мешков для картошки. Я готов был броситься на него и вбить в землю (я совершенно забыл, как мне важно учиться в институте!), я сделал бы это, если бы не мудро и вовремя, и негромко (!) сказанные слова: «Игорь! Не надо!». Саша Мищенко наш более взрослый, отслуживший в армии, товарищ, остудил мне голову. Я понял, кто передо мной. Этот не вполне вменяемый сутулый старик Цуранов заслуживал, может быть, моего презрения. Но он ведь старик! А я молодой. Обидно, что перед девушкой. Но! Позор на его седую голову, что так "понял" игру. Ну, да Бог ему судья! 
Однажды несколько ребят копали за столовой яму для отходов и вырыли крысиное гнездо. Маленькие «лысые» слепые крысята бросились врассыпную, стремились вскарабкаться по отлогому краю ямы, спрятаться в неровностях почвы. Тут объявился Цуранов, выхватил у кого-то лопату и со словами: «Вот, что надо делать! Так надо!» стал перерубать крысят пополам одного за другим. Никто не успел даже рот открыть: ребята, девчата стояли в недоумении и смотрели, как то, что от крысят осталось, дёргалось в агонии… Прошу прощения за такие «зверские» подробности. Какие зверства – такие и подробности. Не может быть нравственным человек, допускающий насилие над природой. Или это не человек, а что-то инопланетное с «другой» нравственностью. Или это больной человек, несчастный, одинокий, заблудившийся в жизни. Но! Тогда какой кошмар! Такие люди излучают боль, всем, кто рядом от этого больно. 
Цуранова сменил (в очередной раз) преподаватель Бруховецкий. Он почти не отличался от нас студентов. Молодой, застенчивый, любил футбол. В свободное время гонял мяч с нами на поле. Он устроил встречу с командой села Вострецово. Приехали мы туда всей абитурой. Ребята (и я среди них!) переоделись и высыпали на поле разминаться. Против нас выставили футбольную команду старших юношей местной ДЮСШ. Я играл в полузащите. Запомнилось, как бегал Бруховецкий в нападении. Мищенко Саша (после службы в армии надёжный защитник) стоял в защите. Запомнился Игорь Житло. Носился, как «ошпаренный» тоже в полузащите. Мы выиграли! Со счётом 6:5! Мы отпраздновали победу! Вечером посидели с гитарой у костра. Бруховецкий, оказалось, неплохо играет на гитаре и поёт! В какой-то из вечеров мы отправились на танцы в ближайшую деревню. Только зря съездили! Приехали в клуб. Двери закрыты. Развернулись и обратно!
Из развлечений – работа! Когда не было работы (в выходные) на озеро купаться, ребята и девчата (кто рыбак) удили рыбу. Помню, Лена Ганжа любила порыбачить. Тихими звёздными вечерами, когда оставались силы после работы мы с Андреем Великовым любили играть на гитаре, петь звёздам. Собирались к костру всей дружной компанией! Даже один раз затеяли игру в индейцев! Нарядились, накрасились, как дети! Играли все. Девушки выполняли роль наших жён, которых стремилось у нас отбить вражеское племя. По сценарию они нападали, брали в плен девушек. Мы вызывали их на бой. Устраивали поединки на символических ножах, состязались и в фехтовании на шестах. После игры сели за стол. Стол был накрыт не особо богато (каждый что-то принёс; заначка из дома, купленное в деревне и т. п.), но девочки сделали салаты, было мясо (я во второй раз и в последний тогда видел конину; в первый раз нам положили тёмно-красное мясо в суп на обед, не предупредив, что это за мясо; я съел и тогда мне сказали, что это конина. Внутренне это известие вызвало во мне бурю эмоций, я не ем животных, которых люблю т боготворю). В основном я налегал на салаты и фрукты. В чайниках был чистый спирт. Мы наливали по чуть – чуть и выпивали, передавая (кружек не хватало) тару по кругу! За это можно было вылететь из института, ещё не приступив к обучению. Поэтому, мы «шифровались», как могли. Но! Как мы не шифровались, Сергей Бруховецкий пришёл нас проверить. Вежливо постучал, вошёл, поинтересовался по какому случаю праздник и когда собираемся спать? Покосился на чайник, но руками не трогал, спросил: «Что это?». Кто – то бесшабашно предложил: «Хотите чайку?». Сергей отказался, по его губам едва заметно скользнула улыбка. «Никуда со двора! Ещё тридцать минут и спать!». Мы заверили его, что всё так и будет. Через полчаса мы пьяные и счастливые разошлись «по домам». 
Вспоминаю Бруховецкого добром! Настоящий, понимающий, уважаемый педагог! Не надо быть «семи пядей во лбу», правильным и принципиальным; достаточно быть простым, человечным, понятным, порядочным, по сути своим! Этого не хватает многим и многим. Или что-то мешает проявлению этих качеств. Или люди настолько изменились! Я ещё вернусь к теме «Учителя». Именно с большой буквы!
Теперь расскажу о своих «похождениях». 
  К нам пришли в гости две девушки из ближайшего хутора. Мы сидели в одной компании, музицировали, немного выпили (видимо, я «Слишком немного»). Потом пошли провожать до ближайшей остановки. Шли полем, сильно рассредоточившись. Когда я оказался рядом с одной из наших гостий (Мищенко шёл неподалёку, слегка в стороне), на меня словно бы что-то нашло; мне вдруг показалось недостаточным внимание со стороны прекрасного пола, стало обидно. Я решил доказать свою мужскую состоятельность (ну, что я не тюфяк, а мужик), почему-то выбрав грубую форму эдакого городского мачо (вероятно, в тот момент мне пришли на ум рассказы таких казанов, как Капачёв Саша. О нём ещё впереди). Я предложил напрямик сделать мне минет (прошу прощения за прямоту изложения). Я с трудом держался на ногах, которые заплетались, как и мой язык. Но я ещё раз упрямо повторил своё предложение, не задумываясь о последствиях, что, если бы мне вздумалось сделать хотя бы попытку это осуществить без её согласия, силой, это бы квалифицировалось уже не просто пьяный бред, а гораздо серьёзнее. Но девушка, скорее всего правильно оценив ситуацию, в каком опьянении я нахожусь, сказала: «Мы с тобой почти незнакомы! Ты хочешь, чтобы меня стошнило?!». Я разыграл ещё большую обиду, мол, мной пренебрегают? «Ты мной брезгуешь?!».  Не знаю, как далеко бы это могло зайти! Ведь моё опьянение с каждым мгновением нарастало, усугубляясь усталостью. К тому же, глупость своего поступка, которую я почувствовал, поднимала агрессию; с ней я уже не мог справляться самостоятельно; сам сделал капкан, и сам в него угодил. Пришёл на помощь Саша Мищенко и разрядил ситуацию. «Игорь! Не надо так! Ты пьян, надо проспаться. Потом на свежую голову всё пройдёт. Они же наши гостьи! Мы их провожаем! Никто тебя не думал обижать!». И в таком духе! Я развернулся и пошёл в лагерь. Я хотел только одного – спать! 
 Сейчас мне стыдно за своё поведение. Другой вопрос, понимаю ли я себя; опьянение, обида, недостаток девичьего внимания (ростом, что ли не вышел?!), обидно, конечно, что творческие и душевные затраты не оправдывались – то ли девушки попались не те, то ли рядом находились сильные конкуренты, и я не входил в круг «избранных»?! Спать! Засыпаю: - « Хорошо, что не было начальника!...  Пересменка … Завтра приедет на новый срок Цуранов. Что б ему! А сегодня спать!» … 
До конца трудового студенческого (ну, почти студенческого!) лагеря оставалось чуть больше недели, когда у меня сильно разболелись зубы. Болеть начали с самого утра. Хотя и не надо идти на работу (было воскресенье), но и «в покое» зубы не давали этого самого покоя; тупо ныли и отдавали в голову. Сразу после завтрака я подошёл в медпункт и стал ждать медицинскую сестру. Она пришла вскоре, осмотрела мой рот и предложила какие-то болеутоляющие таблетки (типа баралгин). Я выпил одну, остальные положил в карман «на потом». Я встал в проходе, но уходить почему-то не хотелось; я поймал себя на мысли, что хочу задержаться подольше, мучительно стал подбирать слова, складывать их в фразы, что-то говорить, расспрашивать. Девушка (на несколько лет старше меня), видя мои усилия, сжалилась, не стала прогонять, предложила присесть у стола, стала поддерживать разговор. Мало – по малу, разговор стал «клеиться». Я воспрянул духом. За время (до вечера) нашего знакомства, которое пронеслось, как одно мгновение, мы узнали друг о друге многое. О себе она рассказала, что окончила медицинское училище и устроилась работать в железнодорожной больнице, что в Вострецово её направили на практику. О себе же я рассказал чуть ли не всю свою жизнь; что играю на гитаре, люблю заниматься спортом, природу, походы, о чём мечтал в детстве, что сбылось – что не сбылось. Незаметно стемнело. «Тебя там не потеряют?» - спросила Светлана, явно заинтересованная, не желающая расставаться, но с какой-то напряжённостью. Я спросил её о причине этой тревоги. «Ну, во-первых, ваш «профессор» уже здесь, приехал сразу после завтрака, он может сделать обход, а тебя нет на месте. Во-вторых, твои товарищи могут переполошиться и поднять тревогу, мол, не видели тебя с самого утра». Я понял её. Доводы мне показались убедительными. Мы договорились, что я пойду в свой корпус, а как только прозвучит отбой и случится проверка, я к ней вернусь «за таблеткой». Я с трудом дождался отбоя, «отмахнулся», что иду на свидание (мало ли с кем!), просил не закрываться изнутри и ушёл. Побродив немного за воротами, я незаметно пробрался к дверям медицинского пункта, который был одновременно и домом для медработников. Света ждала меня. Мы сразу легли в постель. Желание было сильным, обоюдным! Объятия, поцелуи! Но нега длилась недолго. Расслабиться не пришлось! …  Стены были из тонкого материала (возможно из фанеры), слышался любой шорох оттуда (значит и «отсюда – туда»). А за «стеной» жил ни кто иной, как Цуранов, который в тот день вернулся из Уссурийска на смену Сергею Владимировичу Бруховецкому. Как только кто-то из нас решался повернуться, даже просто пошевелиться, как в тот же миг за стеной раздавался скрип кровати и всё опять затихало. Какое-то «перетягивание канатов» - кто кого! Это сильно напрягало, мешало сосредоточиться на «любви». Света лежала на боку лицом ко мне. Мы едва слышно шептались, но, в основном объяснялись жестами. Я хотел её, а она меня. И мы решили рискнуть. Она повернулась ко мне спиной, и я стал пытаться войти в неё сзади. Сквозь плотно сомкнутые половые губы у меня ничего не получалось. Я чувствовал, что она не готова, обычного увлажнения влагалища не было. Сухо и плотно … Я «стучался в закрытую дверь». В третьем часу ночи, когда за стеной уже не слышно было скрипов и сопения, а слышался ровный храп, я встал весь измученный, с нарастающей болью в паху и в низу живота. Я был раздосадован! Но старался сдерживаться. Только шепнул ей: «У меня там сильно болит! Помоги мне!» Конечно, я хотел этим сказать, чтобы Светлана «помассировала» там! Она поняла мой намёк и сказала: «Ты знаешь, что делать! У тебя получиться!» Немного пошловато, но ещё оставалась надежда на «будущие встречи» и я не стал обижаться, вышел под звёздное небо (такое небо бывает только осенью!). Вздохнул полной грудью! Я так устал дышать через раз! Постояв несколько мгновений, я отправился через двор за свой корпус и сделал «всё возможное», чтобы оргазм всё-таки произошёл; «лучше поздно, чем никогда». Это не сняло боль, лишь подарило несколько призрачных мгновений удовлетворения и «завершило наш романтический сеанс». Я постучал в запертую изнутри дверь корпуса (с удивлением, т. к. просил не запирать дверь). Андрюха Великов, открыв мне, объяснил, что закрыли от Цуранова, он приходил проверять два раза, подходил к каждой кровати, наклонялся и светил фонариком в лицо, спрашивая фамилию, искал и меня. Ему говорили – то зубы чистить я ушёл, то в туалет. Потом двери решили закрыть на крючок и, когда Цуранов пришёл в третий раз, все притворились спящими и никто не встал открыть ему дверь, тем самым наши ребята спасали меня! Андрей спросил: «А где ты был на самом деле?!» Я, не в силах напрягаться и выдумывать, падая от усталости, сказал прямо: «С медсестрой на свидании!». Андрей открыл рот от удивления! Я не стал ему его «закрывать», плюхнулся в кровать и уснул «без задних ног»! Ох! Уж эта «любовь»! Так всё болит! Но! Так всё интересно! Надо же! С медсестрой! Мгновенно пришла мысль, остался и всё почти получилось. Если бы не Цуранов! Что б ему! Всё!  Спать!...  
 Абитура закончилась. Надвигалась начиточная неделя (или две?). Вперёд! К вершинам «Альма-матер»!
Я уже упоминал о том, как проходили годы (курс за курсом) учёбы в институте. Теперь ещё раз в общих чертах. А потом яркие моменты, на которых захочется остановиться, как фотограф, пересматривающий любимый фотоальбом «Остановись мгновение».
Итак, первый курс – как в ночи, в ночном кошмаре; химия Панычевой и Высшая математика Белокуровой отравили мне год моей молодой жизни. Невозможность нормально питаться (в столовой всегда «километровые» очереди) и необходимость много «отрабатывать» сильно били по желудку и психике. С первого же курса начались наши творческие поиски и «прорывы», которые существенно сгладили все шероховатости нашей учёбы, помогая утвердиться на факультете и доказать свою полезность.
Второй курс – прямая противоположность первому. Многое удавалось! Наше трио «Дельта» наконец-то сформировалось и заявило о себе на Втором Всероссийском фестивале народного творчества среди молодёжи и студентов. Руководители факультета (и института) поняли и оценили нас! Стали приглашать на торжества и концерты, как в стенах института, так и за его пределами.
Третий курс - «Золотая середина», когда отошли далёкие от профессии дисциплины и на их место начали приходить предметы, которые имеют прямое отношение к профессиональной деятельности будущего инженера Лесного хозяйства. Чем-то в отдельные моменты третий курс мне напоминал первый. Например, из-за страха перед отчислением. Однажды перед нашим курсом выступали старшекурсники. И один из них сказал, что третий курс – экватор, преодолев который, уже меньше боишься отчисления, что на четвёртом курсе начинается преддипломная работа, на первый план выступают другие «ценности». Они толкают своей инерцией наш «паровоз»; такой Вечный двигатель создаёт ауру защищённости, отводит от нас всевозможные враждебные силы. Я хорошо запомнил эти слова тогда! Четвёртый курс - это ещё и преддипломная практика, и написание диплома. Да и статус старшекурсника сам работает на тебя! И, наконец, пятый курс. Доведение дипломного проекта до нужной кондиции в «тандеме» с дипломным руководителем, подготовка к государственным экзаменам, сдача госсов, защита и вручение (нам) дипломов, выпуск! Свободный полёт!
 Теперь остановлюсь чуть подробнее на ярких мгновениях тех пяти лучших лет моей жизни. Лучших, потому что мы пели! Были молоды, полны веры в себя, и «собственных тараканов». Но! Брал верх оптимизм. «Тараканы» в таких «единоборствах» проигрывали и «нервно курили в сторонке»! 
 На первом курсе после собрания музыканты остались. Нас пригласили спуститься на третий этаж в боковое крыло в аудиторию (по-моему) №308. Там за закрытой дверью «таинственного Папы Карло» хранилась, накопленная годами вся музыкальная аппаратура лесфака. Мы вытащили всё на свет Божий, протёрли от пыли, настроили гитары, подключили усилители, колонки, расставили барабаны. Всем этим руководил рыжий старшекурсник по имени Сергей. Это был ответственный для него момент; он избавлялся от груза ответственности, который предстояло дальше нести нам. Аппаратура – это материальная ответственность; любая поломка – рассматривается, как проблема, обсуждается на комсомольском собрании и в профсоюзном комитете. Но где нам это было знать?! Зачем нам об этом было думать?! Ведь в наши руки переходит настоящая, хоть и изрядно потрёпанная, музыкальная аппаратура! С этого дня мы могли считать себя полноценным вокально-инструментальным ансамблем! Нас распирало от важности момента. А что больше половины инструментов годились разве что для музея – это было не так важно. Мы – уже группа! Вокально – инструментальный ансамбль всего лесохозяйственного факультета! Всё это нам передал рыжий Сергей и ушёл. Мы остались наедине с аппаратурой и нашими амбициями. Начинались «творческие муки»! С горем пополам с помощью старшекурсника Вадима Силаева нам со временем удалось подключить «глючную» часть аппаратуры и начать полноценно репетировать. Мы сформировали репертуар и стали над ним работать. К репетиционному процессу время от времени подключался Вадим Силаев. Это нас стимулировало и добавляло уверенности; он владел неплохой техникой игры на гитаре, импровизацией. Однажды он позвал нас к себе в гости (жил неподалёку, на том же проспекте Блюхера, где располагался наш главный учебный корпус). Он показал нам синтезатор своего старшего брата (тоже музыканта), продемонстрировал новые интересные гитарные рифы. Сейчас я понимаю, что за основу своих импровизаций Вадим брал джазовые пентатоники, до которых я добрался только лет двадцать спустя. Мы попросили его не бросать нас, приходить на репетиции, на будущие концерты (такого соло гитариста в то время надо было ещё поискать в Уссурийске!). Вадим не стал «пудрить нам мозги» и не обещал этого, что характеризует его, как порядочного нравственного человека! Ведь он старшекурсник. Четвёртый курс. Диплом, Государственные экзамены, трудоустройство, возможно, не в Уссурийске. Поэтому нам пришлось проглотить слюни и уменьшить свои запросы!
 Тем временем подошёл первый (с нашим участием) концерт всех факультетов. Это было приурочено к празднованию Великой Октябрьской социалистической революции. Все пять лет, что мы там учились, такие конкурсы проводились регулярно. В начале года (в ноябре) это был смотр художественной самодеятельности. А в конце года отчётный концерт. Каждый факультет отчитывался за проделанную работу. Участие в самодеятельности считалось важным неотъемлемым звеном в подготовке будущего молодого специалиста и руководителя. После 1987 года и до середины 90-х всё «стояло на голове»; словно паутина опутала всю систему высшего образования. Самодеятельностью в вузах заниматься перестало быть престижным. Так что, в определённом смысле мы должны были «прозвучать дружным аккордом; рано или поздно»! Но! Началось всё не так, как хотелось! «Первый блин – комом!» - это про нас.
Мы подготовили две песни моего сочинения («Двор» и «Ты в тот вечер была, как чужая»). Подошла наша очередь, и мы вышли на сцену, стали настраиваться. Зал был полон. Чувствовалось нетерпение от ожидания. Мы тоже нервничали. Помню наш состав: кроме меня это были, Андрей Великов – ионика «Юность» и вокал, Алексей Киприянов – бас гитара, Олег Игнатьев – барабаны, Александр Симоненко – вокал. 
Напряжённо повисла тишина. И вот я объявляю: «Эту песню сочинил я!» И начался кошмар … Гитары не строили, микрофоны хрипели, фонила басовая колонка … Затем вялые аплодисменты… Подошла очередь петь вторую песню. И меня, как заклинило: «Эту песню сочинил тоже я». Зал взорвался хохотом. И опять лажа! Мы выступили хуже всех. После того фиаско мы не ходили на репетиции пол года. А перед отчётным концертом (где-то за один месяц до него) объявили, что больше не хотим быть вокально – инструментальным ансамблем, а только акустическим, т. е. только простые гитары и мы! Виа переродился в трио, только сначала, всё же это был квартет (приходил Лёша Киприянов, но перед Отчётным концертом он по личному решению покинул нашу группу). После всех потрясений наше объединение чуть не распалось. Если бы это случилось, лесфак сильно потерял бы (это моё нахальное убеждение! И я никому своего мнения не стал бы навязывать!). 
Слава Богу, и после второго невыразительного выступления (мы заняли пятое место из восьми факультетов) мы не распались, а стали тщательней подходить к творческому процессу, больше репетировать. И, вдобавок, несколько моментов дали нам дополнительные силы и творческий ветер, который, к счастью, оказался попутным! Сначала Саша Симоненко привёз свою «навороченную» магнитолу “Sony”, которая имела ряд функций, дублирующих домашнюю студию (Возможность записи с несколькими эффектами). Мы сделали несколько первых своих «студийных» записей. Послушали. Результат нам понравился! Касета до сих пор хранится у меня в семейном нашем архиве! Андрей Великов привёз скрипку (он окончил музыкальную школу в Хабаровске по классу скрипки). У меня снова «потекли слюнки»! Возникло несколько идей о том, как бы сделать номер «Гитара и скрипка». К сожалению, в один из «неудачных репетиционных» дней Андрей заупрямился (не сказав ни слова, в ближайшие выходные отвёз свою скрипку домой в Хабаровск) и моя мечта осталась лишь мечтой. Но! «Огромна власть у слов, стоящих там, где нужно!» Эти обнадёживающие знаки судьбы подвинули нас идти дальше! Андрей Великов и Александр Симоненко тоже стали сочинять песни, музыку. Материала было так много, что нам не надо было его искать на стороне. Однако, мы исполняли не только песни собственного сочинения; нам очень подходило творчество Александра Розенбаума. Мы перепели его весь «хитовый» репертуар!
Приближался второй курс, на котором наше творчество развернулось во всю ширину! Нас стали узнавать и часто приглашать на выступления и конкурсы, в агитбригады по сёлам, выступить на городских площадках во время праздников, выборов, на пограничных заставах и пр. А в конце второго курса нас выдвинули от всего института на Второй Всероссийский фестиваль народного творчества среди молодёжи и студентов, который проходил в Доса на главной сцене при переполненном зале с участием Приморского и местного телевидения! Даже балконы были заняты!
Я пригласил Людмилу Анатольевну Кондратович с сыночком Серёжей. Мы тогда были хорошими друзьями (после смерти Серёжи; он утонул спустя три года в 11 лет на Солдатском озере; Людмила Анатольевна сильно изменилась, мы с тех пор мало общаемся, жаль!).  Мы с ней ходили в литературное общество «Лотос», на романтические прогулки, читали друг другу стихи, ходили друг к другу в гости. Людмила старше меня лет на 18. Но выглядела она тогда молодо, когда была счастлива. Посвятила мне одно из своих стихотворений! Я дорожу этим воспоминанием! Позже (не один раз) я пытался приблизиться к ней, рассказал ей, что узнал о смерти Серёжи (от Игоря Дирина) почти год спустя после трагедии, поэтому пришёл к ней так поздно. А ей, естественно, было не до меня. И потом я предпринимал попытки сближения, но безрезультатно.
Продолжение следует.
 Людмила Анатольевна Кондратович, когда мы с ней познакомились, была потрясающе притягательна! В свои 37 лет она ни на секунду не давала повода прочувствовать нашу разницу в возрасте, что несомненно увеличило бы дистанцию между нами! Но! У меня даже мысль не возникала дистанцироваться; это магия какая-то! С остальными взрослыми женщинами было как раз наоборот! Она была передо мной восторженной пылкой девушкой восемнадцати лет, с ней было легко и приятно общаться! В вопросах «ремесла» (поэзии, и моей поэзии в частности) она находила удивительное сочетание доброжелательности, принципиальности, такта и очень сдержанного «учительства». Всё же, она педагог по образованию! Но, повторяю, как же тактично и тонко она могла преподносить свои «мастер – классы». Вот и пример! Я дал ей свою тетрадь со стихами. Она их читала у себя дома какое-то время. Когда я пришёл к ней за тетрадью, она отдала мне её со словами: «Самое главное – пиши! Поэзия к тебе обязательно придёт! А пока главное достоинство твоих произведений – это искренность. Свежесть юности! Постарайся, когда к тебе придёт мастерство, сохранять их в себе!»
Вот это напутствие! Разумеется, слова были не в точности такими, но смысл таков!
 Я как-то вошёл в их семью. Удивительно, что муж Людмилы Анатольевны отнёсся к этому спокойно и доброжелательно принимал меня! Это при очевидных искрах, проскакивающих между нами (рискну предположить влюблённость или увлечённость Людмилы Анатольевны мной, да простит она меня за нескромность!). Николай Кондратович тоже поэт. Он не единожды входил в поэтические сборники города и края. Вдобавок, он таёжник, всегда в пути! То за грибами, то за орехами, то неизвестно ещё зачем! Когда я приходил «на огонёк», часто его не было дома, и мы с Людмилой Анатольевной и с её детьми пили чай, пели, читали стихи. Серёжа – сын Людмилы Анатольевны учился в музыкальной школе по классу домбры (они хотели на гитару, но такого инструмента в школе тогда не было). Мы договорились, что через год – другой он начнёт посещать мои уроки игры на гитаре! Не случилось … 
 Оксана запомнилась мне с шестого класса – с густыми русыми волосами, заплетёнными в толстую тугую косу. Настоящая русская красавица!
Она увлечённо занималась английским и её увлечение со временем переросло в профессию. Она работала переводчиком, гувернанткой (на Кипре), репетитором (в России). И её дочь Екатерина позже унаследовала любовь своей мамы к английскому языку. Они были в Сочи в 2014 году, работали волонтёрами на Олимпиаде.
Хочу продолжить свой рассказ об этой большой интеллигентной семье и рассказать о родителях Людмилы Анатольевны. Её отец Михайлов (найти Имя и Отчество) офицер, фронтовик. После ранения нашёл в себе силы восстановиться и вернуться к жизни, пошёл работать в школу учителем математики. Он создал математический класс. Возможно, продолжая начатую Михайловым деятельность, новая 25 школа является одной из самых сильных школ с математическим уклоном на Дальнем Востоке. Жена Михайлова тоже учитель с многолетним стажем. Она преподавала русский язык и литературу (как и Людмила Анатольевна впоследствии). Кроме преподавательской деятельности она написала сказки, стихи, песни для детей. Как-то раз мне довелось побывать в их тёплом семейном кругу. По-моему, это было празднование Нового года. Был накрыт большой стол; шампанское, конфеты, торт помню … Было много музыки, стихов, я спел несколько своих любимых романсов. Многие годы после этого мы были близки; встречались, дружили … Пока не случилось первое страшное горе – утонул маленький Серёжа, потом от сердечного приступа умер старший брат Людмилы Анатольевны Сергей старший. Ему было сорок два года. Потом умер Михайлов (отец Людмилы Анатольевны). Мама Людмилы заболела. Людмила Анатольевна и её муж Николай стали ухаживать за больной матерью. Однажды Людмила рассказывала мне, что к её маме приходил молодой человек и давал ей на подпись какие – то бумаги. И мама всё подписала! «Сейчас и не знаем, что ожидать! Может быть придут и выгонят на улицу, скажут маме, что квартиру Вы продали, вот ваша подпись!» А мама не знала, что подписывала! Но Слава Богу, такого не случилось! Я больше не слышал этого разговора во всяком случае! Только вот, и Людмилу Анатольевну я стал видеть очень и очень редко (последняя попытка сближения и возвращения к нашей дружбе у меня была в дни Сочинской Олимпиады в 2014 году, когда я к ним заходил помочь в настройках интернет телевидения, чтобы они были в курсе Олимпиады, ведь и дочь, и внучка волонтёры – а вдруг они на экране промелькнут! Но не получилось. Ушла в историю Олимпиада, угасла очередная надежда!).
Не знаю, что сейчас с её мамой. Если она жива, пусть Господь бережёт её!
Я ещё постараюсь вернуться к этой семье, когда подойду к описанию «не спокойных противоречивых 90-х». Там будет свадьба Оксаны Кондратович и Руслана (который со слов Людмилы Анатольевны «перетерпел всех женихов», дождался, когда все кандидаты устанут ходить, а он останется с ней наедине – тогда он и сделал ей повторное предложение и получил согласие!). А пока вернусь «на Землю».
 Я почувствовал себя студентом только к концу первого курса. Учась в институте, я продолжал заниматься спортом, ходил к своему тренеру по классической (ныне греко-римской) борьбе. Но так, как Виктор Иванович Пешков периодически куда-то исчезал, иногда «всплывая» на новом месте (позднее это вошло в «привычку» - залы стали меняться, как в порядке вещей; на моей памяти это происходило раз пять), я устал его искать, ждать часами, потом уходить «не солоно хлебавши». Моё решение зрело постепенно, оформилось в таком виде – я сосредоточился на самоподготовке, занимался функциональной тренировкой – бегал кроссы (десять километров за тренировку; до пяти тренировок в неделю). Кроссы были по улицам города, а когда удавалось пройти в спортивный зал «Спартак» (Александру Михееву давали ключи, как старшему из нас), то бег происходил по балкону; 100 кругом (100 метров один круг). «Ты что, на Чемпионат мира готовишься?!» - шутили Михеев с Сенотрусовым. Я «отшучивался» - «Нет! У меня такая программа!». Потом Виктор Иванович «нырнул» в очередной раз и, мы на полгода потеряли его из виду. Тем временем был в разгаре первый курс. Меня стал приглашать на тренировки по вольной борьбе заведующий кафедрой физкультуры ПСХИ Мазуркин Владимир Степанович. За это он обещал освобождать от «обязаловки», т. е. от стандартных занятий. Надо было только ходить на зачёты и будущие экзамены.  Ну, и бороться за честь факультета на первенстве института, которые случались дважды в год. Меня это устраивало, и я согласился.
В каком-то смысле моя душа разрывалась; я не мог предать своего тренера и в душе всегда оставался «классиком», разрываясь «на два лагеря», ходил (особенно перед соревнованиями в институте) и к Мазуркину, и к Виктору Ивановичу (или к замещавшему его) в «Спартак». Было заметно желание Владимира Степановича заполучить меня в свою команду. Поэтому, чтобы сохранить независимость, я сразу объяснил ему, что за факультет буду выступать, но профиль «классика» на «вольника» не сменю. Он понял, и больше мы к этому не возвращались.
Перед своим дебютом весной в качестве «вольника» я ходил на тренировки к Мазуркину в течении месяца. За это время я познакомился со своими потенциальными противниками, среди которых выделялся Баймухамедов. По росту ниже меня, но кряжистый, очень сильный и стремительный в борьбе дагестанец. Ноги и грудь его была покрыта густыми чёрными волосами. Он легко в спарингах разбирался со всеми (даже на два веса выше себя!). В том числе и с будущим моим основным соперником якутом Петровым. Но! На соревнованиях я его так и не увидел. Будучи пятикурсником, Баймухамедов в начале апреля ушёл «на диплом». Мы с Петровым остались «одни». Конечно, были и другие сильные противники (двум из них на одном из соревнований я умудрился проиграть – это Яковенко и (?) – вспомнить! Одна поправка – это было, когда я боролся не в своём весе, а в более тяжёлой весовой категории в 69 кг.). Это Давлетгореев (КМС по вольной борьбе), братья Амбросёнок, якут Кычкин. Мне удавалось у всех из них выиграть.  Это случилось позднее, и к этим поединкам я может быть ещё вернусь. А пока у меня остался один соперник Петров. И я у него так и не выиграл! Ни разу! Первые мои соревнования прошли в конце первого курса. Мы не встретились, так как Петров выступал в более лёгкой весовой категории 57 кг. Я в 62 стал Чемпионом, а мой будущий соперник Петров стал Чемпионом в своём весе. Дальше он перешёл в мой вес. Думаю, это было его принципиальное решение. Он так много не весил, просто хотел для себя трудностей. И, хотя в те пять раз, что мы с ним встречались (за три года нашего противостояния; когда я был на первом курсе, он на третьем) я ни разу у него не выиграл, каждая наша встреча не была лёгкой прогулкой для него; я - классик доставлял ему настоящему вольнику (кандидату в мастера спорта) много хлопот; мои проигрыши были по баллам с небольшим перевесом в его пользу. Каждая наша схватка это была интрига, которая развивалась по совершенно необычному сценарию; я всегда искал к нему «заветный ключик», что дало толчок развитию меня, как борца, заставляло мыслить на ковре. А это главное для спортсмена – мыслить. Надеюсь, польза была взаимной. В этой «взаимной учёбе» прелесть подобных «дерби».
 Кроме борьбы в тот период у меня были и другие занятия. Интересы мои распространялись на сочинительство стихов и песен, музыку (я коллекционировал записи Великих групп таких, как Пинк Флойд, Битлз, Назарет, Скорпионс, Джила, Отаван, Бакара, Абба, Бони М. и др. Из отечественных исполнителей мне нравился Владимир Кузьмин, Александр Барыкин, Вечеслав Малежек, Алла Пугачёва, Виктор Салтыков и т. д.), я любил свою собаку, и мы с Майклом каждый день гуляли. Красивый пёс Майкл был помесью овчарки и лайки Эльбы, от которой я и взял его у своего отчима дяди Саши Потёмкина. Мы стали жить вдвоём с моим четвероногим другом на пятом этаже по Крестьянской 74, что наполнило мою одинокую квартиру, которую мне подарила мама на моё 18-тилетие. Мы гуляли с Майклом повсюду; во дворах, в окрестностях парка «Зелёный остров», на футбольном поле стадиона «Мелиоратор» (тогда был «Спартак»).
Однажды во дворе пятиэтажного дома, что напротив школы №4 на Майкла кинулся взрослый огромный пёс (немецкая овчарка). Я, не раздумывал, а схватил пса за шею. Так мы и стояли «в обнимку», пока не подбежала хозяйка пса. Прикрепляя ему поводок, она стала объяснять почему он у неё такой агрессивный – когда он был щенком, его сильно покусали взрослые собаки. Теперь он мстит молодняку. Ничего себе, оправдание! Я не стал с ней вступать в полемику, а только больше стал любить своего друга! Ещё был случай у нашего подъезда – на Майкла восьмимесячного устремился огромный дог из дома напротив. Его хозяин Михаил не держал Лорда, и тот, увидев цель, помчался на Майкла. Я не стал дожидаться «контакта» и ударил Лорда ногой в морду. Он опешил и остановился с немым вопросом в глазах «За что?!». Может он и не собирался нападать, а хотел только обнюхать? Но у меня ещё не остыл предыдущий «опыт», и я больше не мог рисковать. Мне искренне жаль бедного пса! Его «немой вопрос» до сих пор у меня перед глазами. А какой он умница – не стал мстить мне, просто посмотрел на меня и остался стоять, ждать своего нерасторопного хозяина, пока тот не подошёл. Сколько же парень вылил на меня недовольства! Я не стал огрызаться и спорить с Мишей; мне было немного паршиво за свой удар. Собака – это инстинктивное продолжение своего хозяина и действует по наитию собственной природы. Так что, жаль Лорда! Миша недосмотрел.
Третий эпизод случился на стадионе «Мелиоратор», куда я в очередной раз привёл Майкла погулять. Я водил его туда много раз. И всегда, когда там выгуливали немецкого кобеля по кличке Фрам, у Майкла назревали проблемы; Фрам ходил кругами, рычал, показывал своё недружелюбие и превосходство. Майкл терпел, отходил в сторону, рылся в траве, старался «сгладить» ситуацию. Но! Фрам, напротив, старался её «заострить», преследовал его. И однажды Майкл ответил. Да так, что от Фрама полетели клочья и визг огласил футбольное поле и его окрестности! Майкл задал ему хорошей трёпки! Хозяева, а их было двое – парень и девушка, ругались на меня, как будто я причина всех их неприятностей, обзывались на нас последними словами (без матов, но крепко!)… А я гордился своим псом!
Были и «чёрные полоски» в нашей с Майклом жизни. Однажды после прогулки по тому футбольному полю, мы с Майклом вернулись домой на пятый этаж. И я обнаружил, что ключей то у меня нет! Я не знал, что предпринять?! Я был в отчаянии.  Весь день пробыл в институте, пришёл голодный, и мы сразу пошли гулять. Стало быть, ужин и отдых откладывались на неопределённое время. Пришлось вернуться на поле. Уже смеркалось, и я ползком сантиметр за сантиметром принялся ощупывать всю площадку, проклиная всё на свете, ругаясь последними словами на Майкла. Бедный мой Майкл! С такой не простой судьбой. Он делил со мной все мои невзгоды и «сумасшествия», радости и беды! … Я нашёл ключи. Но осадок от моего «словесного поноса», от которого досталось моему дорогому псу, остался до сих пор. Столько лет прошло с тех пор! Потом погиб Майкл, а осадок всё не отпускает!
Первый и второй курс. Параллельная жизнь.  
В этот отрезок моей жизни произошло (кроме учёбы) ещё много такого, что отпечаталось крепко в памяти и вносит до сих пор свои поправки в мои отношения с миром. А сколько требуется сил; воли, душевных, физических, нервно-психических, чтобы переварить весь бред внешнего мира, претензии «переваренного и высранного» прошлого, отразить все его атаки, сохранить концентрацию и самоуважение! Они (правильные люди) живут «по законам», которые придумывают, а потом интерпретируют, как им вздумается, карая доверчивых телков, вроде меня. Ни один законник не сделал счастливым ни одного человека! Не говоря уже о государстве! Потому что закон у каждого свой, свой Внутренний закон!
 С 18 – 19 лет столько всего «бродит» в голове! Это кульминация детского самокопания. 
Однажды я решил один сходить в «Грот бар». Он и сейчас размещается там же, за гостиницей «Уссурийск», только закрыт. Мне захотелось посидеть, выпить пива. Почему один? Не оказалось рядом никого, сколько-нибудь соответствующего моему настрою. А я человек импульсивный.  Школьный друг Вовка Рыпалов стал отдаляться, погрузившись в свой сапромат. Так, как я поступил в институт на год позже, он ушёл дальше и учился на третьем курсе. Пересекались мы редко. Когда встречались, то играли наши любимые песни на гитарах. Иногда просто молчали. Молчать нам нравилось! Вот поэтому Володя был не компаньон – мне нужен был собеседник, с которым было бы интересно и комфортно в той кабацкой обстановке.   
В тот вечер я пришёл в Грот бар сосредоточенный; необходимо ведь было ещё умудриться, проникнуть в заветные его «недра»! Очередь была огромная; от входной двери она терялась где-то там внизу («в недрах»). Столиков на всех не хватало, поэтому рвались к барной стойке попить пива и смотреть краем глаза за движениями сидящей публики; только освобождалось место, его занимали тут же. Нужен был особый настрой, концентрация и спортивная воля к победе, чтобы достичь желаемого. Я сумел! Достоялся! Прошёл и занял хорошее место. Шла игровая программа, выступали танцевальные пары, пели вокалисты, в паузах играл музыкальный центр.
От стола к столу сновали два официанта, явно не справляясь с заказами. Чтобы сократить время «голодного» ожидания, я оставил на пару минут своё место и сходил к барной стойке за кружкой пива и порцией жаренной картошки. Когда я вернулся, место уже было занято. Я увидел своего знакомого по секции классической борьбы Александра Копачёва. Он принадлежал к касте «мажоров», как теперь в 21 веке называют «неприкасаемую» молодёжь; они общаются с крутыми взрослыми и, кажутся неуязвимыми небожителями. К таким принадлежал и Копачёв. Жил он в неспокойной части Уссурийска на Сахарухе (район Сахарного завода). С ним за стол уселись два незнакомых мне взрослых парня. Я подошёл к одному из этих двоих, сидевших на моём стуле и негромко, но твёрдо произнёс: «Это моё место!». Они перед моим приходом вели весёлую беседу, смеялись. Когда я предложил освободить моё место, то улыбка с их лиц долго не сходила; они просто не поверили своим ушам, смотрели на меня, как на видение, будто им всё это кажется, что ещё мгновение, и мираж рассеется. Но я не растворялся, продолжал стоять «над душой». Тогда встал Копачёв со своего места, обошёл стол кругом и слегка наклонил ко мне голову: «Ты остынь! Это со мной!... А может ты хочешь выйти… со мной поговорить? Хочешь? Пойдём выйдем!». Я ответил, не раздумывая и твёрдо, как будто принимал его вызов, только смысл произнесённых слов был обратным: «Я никуда с тобой выходить не буду! Не для этого я сюда пришёл. К тому же ты мой товарищ с борьбы, и делить мне с тобой нечего!... Место бы надо вернуть!». Копачёв пронзил меня красноречивым взглядом (глаза у него были выразительные, серо-голубые, ресницы длинные), но, похоже, что развивать ссору у него не было желания. Они ещё какое-то время сидели (я вернулся к барной стойке, забрать свой заказ, немного подождал там) разговаривали, потом встали и вышли покурить. Я сел на своё место. Никто больше мне не мешал. Почти весь вечер я отдыхал спокойно. Однако, в этот вечер мне довелось ещё раз пересечься с Копачёвым.  Поэтому дам ему краткую характеристику, чтобы не возвращаться к этому в дальнейшем.
Родился он в 1963 году (как я), но был старше меня, так как день рождения у него где-то весной, а у меня в декабре. У нас с ним было что-то общее; оба «коты» - так и держали себя независимо, таинственно – мягко. Оба целеустремлённые, в чём-то внешне даже похожие. Одна моя знакомая, знавшая и Александра, как-то раз сказала мне, что, мол, смотрит на меня и видит Копачу (такое у него было прозвище). Интересно то, что он даже, наверное, мне чем-то нравился, а я, подозреваю, - ему (так ответ на поверхности – тем, что мы, как в зеркале, отражение друг друга). Отсюда и моё неосознанное подражание ему. И, Бог свидетель, никакого насилия над собой – это происходило самопроизвольно. Так вот, в этот вечер, уже под занавес Саша вернулся с другими «друзьями». Я увидел его не сразу; он разместился в соседнем зале. А ко мне подошёл мой хороший знакомый по «танцам» на «Зелёнке» Валерий. Он рассказал, что у них есть подружки, с которыми можно хорошо провести время. А я проговорился, что живу один в двухкомнатной квартире и сегодня можно привести девчонок. Валера ответил, что всё решит и договориться, вышел и вернулся через несколько минут. «Девчонки согласны! Только надо взять двоих парней. Один Копачёв, второй – знакомый боксёр . Я согласился и стал собираться домой. На выходе меня ждали все, кроме Валеры, у которого внезапно поменялись планы, и он ушёл домой, а я повёл остальных к себе. Не скрою, что осадок после размолвки с Копачёвым у меня остался. Неприятно было его присутствие, но держался он миролюбиво. Я готов был его простить, списать его «выпендрёжь» на пиар перед его (первыми) двумя аристократическими товарищами. И ещё, я чувствовал некоторые обязательства за его «подключения» в моих стычках и драках; он всегда возникал вовремя, как «чёрт из табакерки» в самые критические моменты, когда меня могли «затоптать» (или он мне это потом так преподносил?! Но, тем не менее, его приятельская манера, мол, не надо больше драки импонировала мне; все расходились, а я уходил с поля боя последним, всегда победителем и с его «поддержкой» – всё это мне создавало какой-то пиар в среде моих сверстников). За это я решил потерпеть его присутствие и довесок в виде «коротышки» и двух «добавленных девушек». Мне нужна была лишь одна «пассия». Она была симпатичная. И решил потерпеть остальных. Если бы я знал, что меня ожидает, я бежал бы от них, как от чумы! 
ПРИМЕЧАНИЕ: (Когда окончу этот эпизод, далее о Ксюше Гамаевой, о практике в Каменушке и её матери, о «постирушках», о поездке со Змеем во Владивосток к Наде и Васе на свадьбу, знакомство с Ларисой Липковой, о стройотряде в Гражданке, котёнке, о моих гонках на Спорте и КПЗ, о провокаторе Просвирнине.)

В начале двенадцатого ночи добрались-таки ко мне. Никакого стола – сразу по парам и в постель. Я занял со своей пассией спальню, предоставив моим гостям распоряжаться комнатой и всеми «услугами» (санузел у меня был раздельный). 
Одну из новых знакомых звали Елена (как, кстати, и мою пассию), другую Наталья. Они были сёстрами. Не помню, как распределились они между собой. Может быть, менялись партнёрами, как это уже водилось тогда среди молодёжи; эдакая модель шведской семейки. Среди ночи дверь в мою спальню широко распахнулась, и кто-то вошёл. Я лежал с краю кровати, поэтому этот «кто-то» встал надо мной «в чём мать родила» и с моей гитарой наперевес. Приглядевшись, я различил в свете луны в голой мужской фигуре мужчину. Всё это «великолепие» венчала курчавая голова Копачёва. Перед его приходом у меня с моей Еленой ничего ещё не было, прелюдия затянулась. Она разыгрывала из себя неопытную девушку, однако в её облике была вульгарность, усиливающаяся запахом водки. Так что, в её «спектакль» я не поверил. Но! Вошёл Копачёв и стал нести какую-то чушь, вроде того, чтобы поменяться партнёрами. Я сказал, что, мол, «лошадей на переправе не меняют» и буду хранить верность одной лишь своей «избраннице». Копачёв топтался у моей кровати, пытался даже что-то сыграть на гитаре, но она, храня мне верность, никак не хотела у него строить. Постоял ещё немного, произнёс пару бессвязных фраз и вернулся «восвояси». А мы продолжили нашу сцену. Я пытался «разнообразить» позы, пристраивался то так, то эдак, чтобы преодолеть своё отвращение и, наконец, получить необходимое возбуждение. Елена продолжала ломать комедию. Но, потом она, видимо устала и «сдалась», легла на левый бок (ко мне спиной), и я «вошёл» в неё сзади… Потом мы лежали молча. И вдруг я произнёс фразу, которую и сам не понял, а именно: «Возьми его…» - чем именно «возьми»? Рукой, губами? Хотел ли я более утончённого секса с ней, сомневаюсь; просто я действовал машинально, как будто по заранее проложенному кем-то сценарию. Произнёс «на всякий случай», для разнообразия, думал, что поступаю круто и оригинально. А она сразу завопила (на публику): «Я не минетчица!». Но публика была занята своими «играми», а может уже спала (приближалось утро), так что никто не пришёл. Я скоро потерял к пассии весь интерес, отвернулся от неё на правый бок и уснул богатырским сном.
 «А по утру они проснулись!»
Утро наступило часов в одиннадцать. Страшно болела голова. К этому добавилось чувство стыда за то, что я такой «не принципиальный» - Копачёв накануне в Грот баре вызывал меня биться, а я «съехал», однако же посчитал возможным пригласить его к себе в гости. Что-то в этом было плебейское. Во всяком случае, мне это так виделось. Но, когда моим глазам предстала утренняя картина того беспорядка, когда я услышал их разговор (говорили они, как будто меня не было в квартире, как бы, не замечая меня!), мне стало в десять раз хуже! Они делились мнением о распорядке в некотором лечебном заведении, в котором моя «пассия» лечилась перед встречей со мной от одной из «срамных болезней». Они смеялись. Я невольно слушал. И мне казалось, что смеются они надомной.  Копачёв, не стесняясь никого, протянул мне скомканные, перепачканные менструальными (и иными) выделениями простыни и спросил: «Куда это?» Я ответил глухим голосом: «В ванную». С каждой секундой во мне росло негодование, а страх от, возможно не долечившейся «пассии», подхватить венерическую болезнь это негодование превратило в гнев. Я вдруг напрягся, как стальной прут и произнёс: «если ты меня заразила, найду и убью». «Пассия» вдруг замямлила что-то в своё оправдание. «Я –что?! Я ничего! ... Я вылечилась!». Со стороны Копачёва послышался нервный смех, остальные промолчали. Вскоре они убрались из моей квартиры.
Примерно неделю я жил в сильной тревоге. Каждый раз, заходя в туалет помочиться, я ждал «сюрприза». Но ничего не происходило. Я надавливал на «головку» и впивался глазами, ожидая выделений. Но их, Слава Богу, не было! Обошлось!
 В институте среди преподавателей женщин у меня были любимые и не любимые. А в одну из них я был всерьёз влюблён, посвящал ей стихи, волновался в её присутствии, ходил на занятия с удовольствием и ожиданием встречи! Лгут те, кто считает, что более старшее поколение не может вызывать такие сильные чувства в младших (или они ничего не знают о чувствах!). «Чурбана» бесчувственного, возможно они и не посещают, но меня, как творческого, изнемогающего от Внутреннего Огня молодого человека – напротив, одухотворяли! Необходим в жизни Стимул! Женщина – идеал, что может более стимулировать?!
Светлана Васильевна Гамаева чем-то напоминала мне своим обликом, характером, улыбкой героиню из фильма «Кавказская пленница» Нину, которую сыграла Наталья Варлей. Очень красивая, внутренне искренний и чистый непосредственный ребёнок, внешне гордая, воздержанная, аристократичная, как королева!
Она была куратором второй группы (я учился в третьей. Нас курировала Ольга Васильевна Жук, добрая и отзывчивая, настоящий друг каждому из нас!). Однако, мне это не мешало проявлять к ней знаки внимания.
Наше знакомство произошло в конце первого курса в колхозе на уборке картофеля.
Во время работы мы оказались рядом. Я засыпал её вопросами. Как она относится к мужчинам, к влюблённости? Что такое любовь? Вероятно, я смутил её, потому что как-то вдруг Светлана Васильевна прекратила мне отвечать, улыбнувшись, махнула на меня рукой: «Да что с тобой, Шевелёв, сейчас говорить?! Был бы ты старше. Лет на восемь! Мы бы могли поговорить. Сейчас нет смысла!» Но! Мне уже было достаточно и того результата (или эффекта?), который получился; я смог вывести её на откровенные эмоции, которые мне дали полное представление о её содержании; её румянец, заливший щёчки при нашем разговоре, очень красивая улыбка (она появлялась то и дело на её лице, а я ловил её жадно!). Всё это заставило меня поверить, что ей было, хотя бы немного приятно разговаривать со мной. А причиной её отказа продолжить нашу беседу в тайне я считал лишь добавившиеся «свободные уши» моих «везде сующих свой нос» товарищей, которые так и льнули к нашему рядку! Конечно! Особенно в этих условиях, мы должны были думать о «субординации». Студенты (хоть и не каждый) подобны болтливым сорокам, разнесут – не отмоешься!
 Я дважды посвящал ей стихи, в начале и в конце 1984 года. Писал и подкладывал на её стол (кафедра ботаники). Они попадали к ней! Это, спустя много лет, подтвердил её сын Антон Мамонтов, мой ученик по классу гитары; сначала очень уважительный, потом по мере взросления и получения популярности, своих понятий о жизни, побывав в шоу бизнесе – как-то огрубел и отошёл от меня. Об этом я напишу много позднее).

С вашего позволения, дорогой читатель Будущего, я приведу здесь оба стихотворения. Первое было написано и подарено Светлане Васильевне в феврале 1984 года «Ваши глаза». Второе я сочинил в декабре того же 1984 года «Играет флейта».

Ваши глаза.                 Светлане Васильевне Гамаевой
О Ваших глазах, пусть живёт в них весна,
Светлана, позвольте мне так Вас назвать,
Я строки пишу. Уже светит луна.
О! Счастье какое их Вам посвящать!
Ваш голос приятно ласкает мой слух.
А Образ Ваш Свет излучает, Светлана,
Я Бога молю, чтобы Он не потух
От грубости чьей-то или обмана.
Не может быть так! Вам желают добра
Друзья мои, те, кто к Вам взор обращают!
Они верят Вам и Вас уважают!
Для них Вы, как будто, и мать, и сестра!
А ваши глаза сохраню в сердце вечно,
Пока буду жив – буду помнить о них!
Какая Вы женщина! Как человечна!
Пускай же Вас радует этот мой стих!

(начато на философии, окончено дома на Крестьянской, 74)
                                      23 февраля 1984 год

Второе стихотворение. 
Поэту.      Посвящается С. В. Гамаевой (Мамонтовой) 

Играет флейта ниоткуда.
Блаженный чувствует её
По-своему! Он поэт, покуда
В мир обратил лицо своё.
Он видит жизнь и на бумагу,
Кладя искусно рифмы строк,
В одних вонзает слова шпагу,
Другим поёт! Шумит поток
Страстей людских. Его биенье,
Как Ниагарский водопад!
Да! Он один ему сравненье,
Да, может быть, поэт, чей взгляд
Вмещает и огонь, и лёд, 
Что есть, и что давно забыто.
Как Кормчий смотрит он вперёд
Самозабвенно и открыто!
Ничто не может ускользнуть
От глаз его в небытиё ..
Блаженный сын избрал свой путь,
В Мир обратив лицо своё!

(написано на таксации)

                                                12 декабря 1984 год

После окончания второго курса ПСХИ как-то поменялось наше отношение к учёбе; позади уже были все общеобразовательные дисциплины, а впереди на третьем курсе нас ждали профильные, так сказать, прикладные к нашей будущей профессии, предметы (таксация, наиболее трудный из них. В среде студентов лесфака ходила поговорка на манер мехфака (только у них сапрамат!) – «Сдал таксацию – можешь жениться!». 
Наступала «Золотая середина», преодолев которую, мы можем считать себя старшекурсниками, а это своего рода «защитная грамота», «индульгенция», «иммунитет» от «неотвратимой угрозы отчисления». Но сначала нас ожидала первая практика по ботанике. Проходила она в нашем Учебно-опытном лесхозе в посёлке Каменушка. Задача, которая ставилась перед нами – сбор гербария. Надо было собрать 100 видов растений, оформить их и определить.
Рассказать об устройстве лагеря, о конфликте с пятикурсниками (Криводуб), о «молодецких забавах», в том числе, о боксёрском поединке Житло и Осипова, о моих кроссах, о моём приезде туда на «Спорте», о Ксюше Гамаевой, о постирушках и о нашем вояже пешком для поездки на "Приморские струны", поездка со Змеем на свадьбу к Наде и Васе во Владивосток (подробно, знакомство с Липковой, её приезд ко в Уссурийск с Кирой, мой секс с Липковой, а Змея с Кирой), и о моём попадании в КПЗ (о прощании с Майклом («камыши»). После 2 курса стройотряд в Гражданке. Конфликт с Романенко, котёнок, гибель котёнка, поездка к Липковой.

Когда едешь из города в Каменушку – сопки, поля, лес по холмам и в отдалении. Перед въездом в село по правую сторону – лесопилка. И вот начинаются дома сельчан, ухоженные, в основном, с надворными постройками – сараи, времянки, у кого-то и баньки есть, поленницы дров, заготовленные загодя. Всё говорит о зажиточности селян (впрочем, меня всегда настораживала какая -то безысходная тоскливая тишина; чем здесь заниматься?! «Я бы с ума сошёл, если бы жил здесь!» - так думал молодой человек, деятельный, до единой клетки городской. Много лет потребуется, чтобы произошли во мне те перемены, которые толкают кого-то в монашескую келью, кого-то на лоно природы!).
Кое-где были дома, диссонирующие с зажиточными домиками-картинками. Это запущенные дома, поросшие сорняками огороды. «Жизнь – есть жизнь». Кто-то трудится, кто-то болеет. Здесь и старость, и физическая немощь. Но здесь же и духовные болезни, и нравственные болезни, и распад личности; разве алкоголизм не одна из самых опасных и тяжело излечимых болезней? А дома, как и люди! Как люди, так и дома!
Теперь, что из себя представляет студенческий лагерь? Территория небольшая с несколькими строениями барачного типа. Минуя контору, путник по кедровой аллее попадает к двум помещениям (то, что справа позже сгорит до тла).  Это общежития. Проходишь мимо них, упираешься в столовую, за которой тропинка к горной речке Каменушке с прозрачной и холодной водой. Мы сюда ещё придём, а сейчас вернёмся в лагерь той же тропинкой и увидим по правую сторону тоже барачное строение. Это наш учебный корпус, где студенты собираются для лабораторных работ, разбирают гербарии, определяют растения, пишут отчёты. Также там проходят культурно – массовые мероприятия. Называется сей «храм» - «Комарик». Почему такое название?! Кто побывал студентом лесфака и проживал в Каменушке, то не станет задавать такой вопрос, ибо не раз был искусан с ног до головы одноимёнными природными тварями!
Может быть, я кое-что забыл описать. Например, то, что между двумя общежитиями в ту пору ещё стояло строение, где мы принимали душ; вода в тёплые дни нагревалась от солнца. Днём было прекрасно и тепло. А к вечеру холодало, особенно, если практика выпадала на осень.
Я мылся во второй половине дня после своих тренировок.
Ночью или под утро душ принимал только один из нас – Михаил Осипов. Не обыкновенный человек! Своеобразный. Мистически своеобразный! С философским собственным взглядом на всё, что происходило в мире! 
И ещё дополнение к его портрету! Миша до института серьёзно увлекался боксом. Имел Первый взрослый разряд. Так вот, Михаил обливался практически ледяной водой (возможно, я перепутал время, когда происходила эта практика по ботанике; не весной, а осенью, в начале второго курса. Но! Вероятно, это не так уж и принципиально. Главное, что я запомнил основные моменты и могу, Слава Богу, дать им надлежащую оценку, наподобие той, что пресловутой ледяной водой, с которой Миша был на «ты» - я способен был лишь промыть глаза, в то время, как всё моё тело сотрясал озноб!).  Миша Осипов входил под ледяной душ голым и мылся минут двадцать, фыркая от удовольствия, а от его тела шёл пар. Это я помню. 
Долго я не мог понять, в чём здесь «кайф». Только сейчас, когда мне минуло 50, и я стал регулярно мыть ноги холодной водой перед сном, я понял, в чём «он»! 

После окончания второго курса ПСХИ как-то поменялось наше отношение к учёбе; позади уже были все общеобразовательные дисциплины, а впереди на третьем курсе нас ждали профильные, так сказать, прикладные к нашей будущей профессии, предметы (таксация, наиболее трудный из них. В среде студентов лесфака ходила поговорка на манер мехфака (только у них сапрамат!) – «Сдал таксацию – можешь жениться!».
Наступала «Золотая середина», преодолев которую, мы можем считать себя старшекурсниками, а это своего рода «защитная грамота», «индульгенция», «иммунитет» от «неотвратимой угрозы отчисления». Но сначала нас ожидал стройотряд в Гражданке. Это посёлок, где было ещё и поселение для осуждённых за преступления лёгкие или средней тяжести. Короче говоря, «химия». Мы были сами по себе и никогда не пересекались с зоной. Мы работали на строительстве столовой, бетонировали пол. Вот, как это было.

Примечания: о конфликте с пятикурсниками (Криводуб), о «молодецких забавах», в том числе, о боксёрском поединке Житло и Осипова, о моих кроссах, о моём приезде туда на «Спорте», о Ксюше Гамаевой, о постирушках и о нашем вояже пешком для поездки на "Приморские струны", поездка со Змеем на свадьбу к Наде и Васе во Владивосток (подробно, знакомство с Липковой, её приезд ко в Уссурийск с Кирой, мой секс с Липковой, а Змея с Кирой), и о моём попадании в КПЗ (о прощании с Майклом («камыши»). После 2 курса стройотряд в Гражданке. Конфликт с Романенко, котёнок, гибель котёнка, поездка к Липковой.

Я продолжал тренировать свою «функционалку». В частности, пробежками. Когда я прибежал в лагерь после одного из таких тренировочных кроссов и отправился в душ, по дороге мне встретился Александр Симоненко и рассказал, что произошло в моё отсутствие. 
Ребята «от нечего делать» решили устроить поединки. Нашлись две пары боксёрских перчаток. Начертили круг на песке (между вторым общежитием и «Комариком»). Выходили пары, надевали перчатки и бились «на выбывание». То есть, проигравший выбывал. Участвовал даже мой творческий соратник Андрей Великов. Говорят, бился неплохо, с самим рыжим гигантом Игорем Житло! Но, всё таки проиграл; слишком разные габариты! Так вот, в финал вышли Михаил Осипов и Игорь Житло. Это была принципиальная схватка. Техника против амбиций. Победила первая! Михаил несколько раз посылал Игоря в нокдауны. И, в конце концов, так его измучил, что Игорь обессилил и не знал, куда спрятать голову от точных и потрясающих его ударов; назревал глубокий нокаут. Игорь сбросил перчатки и неуверенной походкой отправился в умывальник смыть кровь. Он был сбит с толку и раздражён. Так рухнул ещё один «авторитет» на нашем курсе. Я понимал, что творилось в его душе. Зачем было связываться с боксёром?! Это всё равно, что приходить «со своим уставом в чужой монастырь»! Прийти со своими амбициями на чужую территорию, где мастер уже не ты, а твой противник. Мудрый поступил бы иначе, придумал бы свод правил, где ограничил бы сильные стороны боксёра минимумом преимуществ и, скажем, привнёс в схватку элементы борьбы сумо (ведь габариты у Игоря дай боже всякому!). Первый раунд бокс, второй – сумо, третий – бой только ногами; можно бить в торс (нельзя в голову и ниже пояса). Тут, у кого крепче пресс, нервы, длиннее ноги! 
Вот моё видение. Здесь у Игоря шансы выросли бы в несколько раз. Я понимаю, во мне сейчас говорит тренер. А Игорю тренер был не нужен. Он решил сделать по-своему, что и получилось!
 Среди нас был ещё один хороший боец. Невысокого роста, коренастый, как столетний дуб. Вдобавок, умный и хитрый. Характер, как озвучили бы в «17 мгновений весны» - «нордический, твёрдый, связей, порочащих его, не имел». Это Сергей Криводуб. Я писал о нём в главе о нашей абитуре в Вострецово. Он не участвовал в боксёрских поединках. По-моему, он вообще уходил на речку рыбачить. А однажды вечером, спустя несколько дней,  этот «скромняга» неожиданно «раскрылся» - устроил побоище какому-то зарвавшемуся старшекурснику. Это произошло на веранде первого общежития, когда, отработав день, наши возвращались в свои комнаты.
Проходя через веранду, Сергей был грубо остановлен подвыпившим пятикурсником. Ну, да! У него был знаменательный день! Он стал выпускником ПСХИ, получил диплом, приехал в свою Каменушку, отпраздновать это событие! Он ведь много оставил здесь, в Каменушке! С ней столько связано успехов, воспоминаний. Вот он и приехал утвердиться в своём не последнем мнении о себе! Объект самоутверждения, правда, был выбран не вполне подходящий! Сергей уже занимался дзюдо и подавал большие надежды. Вдобавок, он не терпел никакого главенства над собой. Поэтому, на пьяный приказ остановиться и подойти «сюда», ответом стал молниеносный удар в челюсть, отчего незадачливый пятикурсник, «начертив» своими пятками абстрактную фигуру в воздухе, перелетел ограждение веранды и оказался на земле (после головокружительного сальто). Взревев от негодования и боли, источая всевозможные проклятия и угрозы, он поднялся и бросился на Сергея вторично … И второй молниеносный удар в челюсть потряс старшекурсника. Он повторил свой «цирковой номер» с точностью 100%!
«Ну, гады! Ждите нас скоро!». Несчастный парень, прихрамывая, стал удаляться. А за ним, подбирая на ходу пачку сигарет, устремился его товарищ, «верный оруженосец Санчо Панса»! Вся ночь и весь следующий день прошли в тревожном ожидании. Мы собрали совет, решали, что будем делать. Приблизительно помню – наши старшие товарищи, отслужившие в армии по два года, Саша Мищенко, Сергей Моргунов, Игорь Антипанов (и др.), предложили: если старшекурсники начнут с переговоров, будет шанс решить конфликт миром; будем стараться разговаривать, если же бросятся в драку – будем драться. Держаться надо вместе. Сначала отойдём организованно к речному мосту и займём там оборону (надо выставить часовых). Там легче держать бой; может опасность «искупаться в холодной воде» остановит нападающих (перед нашей организованной обороной)! План был принят и тут же выставлен караул.
Ждали неделю. Никто так и не приехал. Потом до нас «докатилось», что обиженный старшекурсник и его однокурсники благополучно выпустились. А с этим парнем такое бывало и раньше, как выпьет. Его не поддержали, а наоборот отчитали, «проработали».

Примечания: после изложения предыдущих примечаний добавить о третьем курсе «подлость Просвирнина и его нукера», работа на фанзаводе (зэчка), моё глотание лампочки и пр. 

Я уже рассказывал, что у меня был в то время мотоцикл – предмет моей юношеской гордости! Я сам заработал на него деньги (ездил в реф. поездку и получил за неё 1000 рублей). Я купил «Иж – планету Спорт» и познал счастье скорости, ветра в лицо, романтику дорог! Правда начиналась эта «романтика» не так уж и романтично; я долго настраивал мотоцикл, завёл я его только после «насильственных» действий, т. е. завести получилось противоестественно (я не знал, что кроме топлива, надо заливать и масло; масло не залил и запустил двигатель, который немного поработал и «встал» - выбило сальник, но узнал я это только, когда сын моего отчима Вадим Потёмкин согласился перебрать двигатель). Потом мы с младшим моим братом пытались завести (Вадим ещё не брался за обещанное и присматривался, обдумывал свою стратегию). С Васей мы стали буксировать «Спорт» (я рассказывал об этом); Васёк впереди на «Восходе», а я сзади на «Спорте». Разгонялись по тротуару. Канат не выдержал и лопнул, обмотавшись вокруг моего переднего колеса, он его заклинил, и я полетел через руль на асфальт тротуара. Тогда я сильно ударился правой стороной головы так, что проломился шлем. Теперь это место временами пронизывают спазмы. Если бы Василёк не уговорил меня тогда одеть шлем, то был бы я инвалидом (если бы вообще остался жив). Так и началась моя «мотоциклетная» эпопея; достаточно туговато. Зато, когда я немного освоился и укротил моего «мустанга», разогнав его до 135 км. в час, я почувствовал себя настоящим гонщиком, байкером, дорожным волком! 130 км. в час для моего «Спорта» в тот год было обычным делом. А на следующий год это стало опасно. Почему то, дойдя до 130 км. в час, мой «зверь» начинал ходить подо мной в буквальном смысле «ходуном». Это грозило потерей управления, и я мгновенно сбрасывал скорость. Неприятный холодок каждый раз пробегал по моей спине. Я чувствовал, что трушу. Но! Слава Богу, понимал, что не могу упорствовать в этом вопросе, пытаясь «продавить» волевым усилием этот страх; упорствовать, не осознав причины сей перемены в моём механическом друге, означало близкую гибель. Я решил остановиться на «допустимой» скорости «до 130 км. в час», хотя скорость я люблю по-прежнему! Но! Теперь вернёмся назад, когда моя «байкерская» эпопея только начиналась.
 Я приехал на “Sport – 350”, недавно перекрашенном из стандартного оранжевого в белый цвет на практику в Каменушку, не скрою, похвастаться перед однокурсниками, в основном, перед нашими девочками. Но была ещё цель «максимум» - показать себя даме моего сердца – Светлане Васильевне! При ней была её малолетняя дочь Ксения. Чёрные, как смола волосы были заплетены в две тугие косы. Она была так любознательна, что заглядывала в бензобак, в бардачок, осматривала колёса, трогала спицы. Забавная и милая! Видя её старания, я встал как бы на один уровень с ней, чтобы в тон ей отвечать, быть с ней на одной волне; так только и можно понять человека! Я испытал к ней благодарность за её неподдельное внимание к моей персоне, растворился в блаженстве, снова почувствовал себя ребёнком. Она засыпала меня всевозможными вопросами, а я с радостью отвечал! Светлана Васильевна смотрела на нас, приоткрыв рот от удивления; откуда в тебе столько терпения?! А я отвечал: «Нет проблем!»
Нескольких встреч с Ксюшей хватило нам для полного узнавания характеров друг друга; ребёнка не проведёшь! Между нами завязалась дружба; мы играли в «Морской бой», рисовали (было много свободного времени; воскресенье). Я нарисовал и подарил ей индейца, а она мне лошадей; никогда мне не удавалось так хорошо нарисовать этих благородных животных! А восьмилетняя девочка так их нарисовала, что у меня отпали все вопросы по поводу того, кем она будет, когда вырастет. «Однозначно, она будет художницей», - подумал я. Время показало другое (загляну в будущее). Ксюша стала работать журналистом на радио, а потом её «качнуло» в сторону медицины; она какое-то время работала сестрой в психоневрологическом диспансере по ул. Некрасова, 50. 
Жизнь «потрепала» её; первый муж, с которым она работала в Находке на радио, умер; может быть это послужило причиной таких «виражей» . 
А сейчас (в описываемый мною момент времени) она чудная малышка, ребёнок-индиго, талантливая во всём, к чему прикасается!
Видя такие наши отношения, Светлана Васильевна хорошо улыбалась и у меня вырастали крылья! Я хотел горы свернуть ради них! А относительно Светланы Васильевны даже «размечтался»! Она это чувствовала, но никогда не переступала грань. Через несколько дней мать уже доверила мне Ксюшу покатать на мотоцикле по деревне. Ксюша восседала гордо, выпрямив спинку, обхватывая меня сзади руками. На виражах она сдавливала мои бока и старалась «содействовать повороту», поворачивая меня заранее туда, куда нам надо было ехать. Это выглядело забавно! Я спросил её, зачем она это делает? Она призналась, что боится упасть. Я понял, что это ей помогает удержать равновесие. Я ей посоветовал расслабиться и просто держаться за меня. Мы приехали обратно, и я вернул это сокровище её маме! Ксюша пошла с ней обедать в столовую, восторженно делясь впечатлениями! В другой раз я посадил её спереди; практически на бензобак и дал подержаться за руль.
И так незаметно подошла к концу наша практика по ботанике. Мы расстались до начала учебного года. 
Когда стали учиться, то со Светланой Васильевной мы виделись практически ежедневно. Иногда её посещала на работе Ксюша, просто приходила к ней на кафедру. Так я продолжал видеть её до одиннадцатилетнего возраста. Потом защита диплома, выпуск, расставание. Были встречи и позже, но о них я расскажу, когда настанет тот период жизнеописания. А расскажу я и о том, как в начале 2000 – х повстречал 30-ти летнюю женщину, очаровательную брюнетку, ту самую Ксюшу Гамаеву (уже, конечно, с другой фамилией, мужа), которая так гениально рисовала в восьмилетнем возрасте лошадей!
 Как всё изменяется, так и чувства изменяются! «В жизни всякое бывает! Налетают тучи гроза! Тучи уплывают, бури утихают и опять синеют небеса!». Так любил говорить мой отец, когда хотел сказать так много, а слов было так мало! … Так и моя влюблённость к Светлане Васильевне постепенно прошла. Прошла она все стадии; от симпатии, мимо любви к охлаждению. Может быть, в том-то и дело, что «мимо» любви?  
Однажды ко мне подошёл мой однокурсник Мищенко Александр. Он пользовался заслуженным авторитетом среди товарищей за свою порядочность, справедливость, принципиальность, уравновешенность и ещё за что-то такое, что не поддаётся описанию; надо пообщаться с человеком и почувствовать его ауру! Саша был в те годы именно таким! Про таких говорят, что «я бы пошёл с ним в разведку, в горы, в бой». Я, вероятно привлёк его внимание своим озабоченным или просто унылым видом. И он спросил: «Ты влюблён, что ли?!». Он знал кто моя дама сердца. «Цыганская почта работает». Среди студентов, как среди цыган – всё разлетается мгновенно. Я имею ввиду любые известия, и плохие, и хорошие. Это, наверное, неплохо. Но с возрастом это из «неплохо» превращается в «плохо» - предательство той же «пиз…лявой» природы; китайский несомненно Великий народ грешит таким «недугом» - могут улыбаться тебе в лицо, заискивать, а потом заявить на тебя в полицию, или дать информацию бандитам, и ты не сможешь унести свои сбережения, а то и жизнь. Так что «цыганская почта» хороша в «своё время» и только в «своём месте».
Александр, используя все преимущества - своего авторитета, времени, места сказал «своё веское слово»: «Она старше тебя на десять лет! Сейчас ей больше тридцати. Тебе только двадцать, ну чуть – чуть больше! Через двадцать лет ей уже пятьдесят! … Что ты будешь с ней делать?! 
Дальше он сказал фразу, которая не вязалась с его обликом в моём представлении о нём. Но! Я «переварил» это, потому что так воспитан – если я человека уважаю и, тем более, он старше меня – я к нему обязательно прислушаюсь и прощу ему некоторую «небрежность» или неосторожность в формулировках. Потому что то, как он выразил свою мысль не так важно, хотя и обидно для пылкого влюблённого юноши. То, что он сказал, он сказал, опираясь на опыт и знание жизни. Это отрезвило меня, как ушат холодной воды! Отрезвило и вернуло «на землю». Спустя много лет я осознал его правоту; когда я встречаю в городе предмет своей пылкой влюблённости и здороваюсь с ней, она отвечает мне снисходительно, вполоборота и спешит куда-то по своим делам, унося с собой мои былые чувства, вопрос «почему?» и свои морщинки. Жестоко? Да! Это правда! Жизнь вообще не «пуховая перина»!
Форма выражения мысли Александром Мищенко тогда была лишь формальностью и остаётся на его совести, уровне образованности, здоровья (всё это влияет на выражение наших мыслей). Приблизительно он тогда сказал следующее: «Посмотри на неё реально! Она обычный человек со своими слабостями и недостатками, вдобавок, не первой юности, даже не молоденькая, а уже взрослая женщина. Если на тебя снова «накатит», представь её, пардон, в уборной со всеми прелестями запахов и звуков! И всё должно, как рукой снять».
Прошли годы и десятилетия, прежде чем я это постиг; обидно до слёз, но всё правда!
 Но вернёмся к практике по ботанике. Однажды, когда день обещал быть очень тёплым (было ясное утро), я задумал небольшую стирку. Постирать я решил на речке. Во второй половине дня по узкой тропинке, что начиналась сразу за столовой я с узелком в руке вышел на берег и разложил бельё на тёплых камнях, белых, сверкающих на солнце. На реке были люди. Двое уже постирали, искупались и пошли мимо меня в лагерь. А третий задержался; тоже наш студент, такой же для меня «призрачный», как и только что прошедшие мимо двое. Да! Среди моих однокурсников были такие – непостижимые что ли для меня; какие-то другие, отличные от моего круга, другие, как инопланетяне. Они держались своей группой, особняком от всех, были сплошь тихони, но прилежно учились, что компенсировало их необщительность. Впрочем, это моё (и только!) мнение; я городской, жил дома, в общежитии бывал не часто и могу в них ошибаться. Скажем так, я пишу лишь «со своей колокольни». Впрочем, «со своей колокольни» пишутся все Воспоминания, иначе это уже будут не Воспоминания, а нечто другое; мало ли литературных форм.
И вот, третий задержался. Он стоял на середине реки и стирал носки. Закончив с ними, он их выбросил на берег (рядом со мной), как будто бы меня там не было (казалось, он меня действительно не замечал; всё время что-то мурлыкал себе под нос, типа напевал). Я сидел на корточках у воды и намыливал вещи, одну за другой, намереваясь позже прополоскать. Время от времени я посматривал на однокурсника. Меня начинало раздражать его присутствие; мне хотелось побыть одному. И вскоре наскучившая уже «мизансцена» поменялась. Из-за пригорка, что на противоположном берегу вышла деревенская девчушка лет девяти и стала играть камнями; перебирала их, что-то отбрасывала, а что-то отправляла себе в сумочку (болталась у неё на плече). Вот она приблизилась к реке и пошла по косе, разглядывая дно, вертя головой во все стороны. Мой студент, собравшийся было уходить, вдруг решил постирать плавки, снял и начал стирать. Девочка шла в его направлении. Хотя вокруг него растекалась мыльная пена, течение быстро её относило вниз. Я невольно присмотрелся и увидел, что у озабоченного отрока эрекция. Его «оболтус» раскачивался из стороны в сторону, готовый выпрыгнуть из воды. Девочка продолжала идти вперёд, сканируя глазами дно впереди студента. Мне стало неловко. Я почувствовал себя лишним. Потом пристыдил себя за малодушие и решил остаться до «победного». Конечно, можно было прикрикнуть на него, заставить его одеться, уйти. Но не нанесло бы это действительную травму ребёнку? Я решил вмешаться, если дело примет явный оборот; а так, вроде ничего и не происходит; озабоченный «скрыт» водой, ребёнок просто гуляет; никто не ограничивает его свободу и ничего ему не навязывает. Я решил подождать. Студент, казалось, меня не замечал. Да и девочку, кажется, он тоже не видел, продолжал всё так же напевать себе что-т о под нос, как зомби, поглощённый какой-то идеей «фикс», всё стирал и стирал свои плавки. «Когда же ты постираешь? Скоро до дыр протрёшь?!» - думал я. Наблюдал я и за девочкой. Не скрою, как психологу (по характеру) мне всегда интересна внутренняя жизнь и реагирование всех участников события. Когда мыло в очередной раз рассеялось, и парень, бросив обмылок в кусты, вдруг надел плавки, девочка, которая до этих пор шла в направлении студента ( она подошла уже практически вплотную) вдруг развернулась на сто восемьдесят градусов и побежала в обратную сторону; типичная реакция ребёнка, удовлетворённого в своём любопытстве. 
Студент после этого ещё минуты три плавал, потом вышел на берег и пошёл мимо меня, даже не взглянув в мою сторону. Я сейчас вспомнил фразу, которую часто слышал от своего отца; он любил её; когда наш разговор шёл в ключе, мол, о «вкусах не спорят», батя мой говорил: «У каждого свой вкус! – сказал индус …».
Наверняка, у этого события есть какое-то объяснение, а у всех действующих лиц оправдание, так или иначе! Я не берусь судить своего «мутного» товарища. Девочку, тем более. И тот, и другая были поглощены своими ощущениями, вся гамма оттенков которых (от любопытства до болезненной страсти) –это Тайна, которую даже Фрейд со своим психоанализом не сумел разгадать! И мы, несмотря на нечеловеческие усилия и изнуряющую внутреннюю борьбу, зачастую оказываемся побеждёнными этой «гаммой».  
Я не Зигмунд Фрейд. Поэтому только факты.
  Закончилась практика по ботанике. Впереди новые рубежи и практики, и стройотряд в Гражданке. Об этом дальше и пойдёт речь.

Примечание: поездка со Змеем на свадьбу к Наде и Васе во Владивосток (подробно, знакомство с Липковой, её приезд ко мне в Уссурийск с Кирой, мой секс с Липковой, а Змея с Кирой), и о моём попадании в КПЗ (о прощании с Майклом («камыши»). После 2 курса стройотряд в Гражданке. Конфликт с Романенко, котёнок, гибель котёнка, поездка к Липковой. (Написать во «Вставке» ниже)

ВСТАВКА:


(ПРИМЕЧАНИЕ: ВНИМАНИЕ!!! ОПИСЫВАЕМЫЙ ЭПИЗОД РАСПОЛОЖИТЬ В ПРАВИЛЬНОЙ ХРОНОЛОГИИ, ОПРЕДЕЛИТЬСЯ, ПОСЛЕ КАКОГО КУРСА БЫЛА ПРАКТИКА ПО ЛЕСОВОДСТВУ. А В ОПИСЫВАЕМЫЙ ПЕРИОД (ПОСЛЕ ВТОРОГО КУРСА БЫЛА ГРАЖДАНКА, А ПЕРЕД НЕЙ МОЙ ВОЯЖ СО ЗМЕЕМ ВО ВЛАДИВОСТОК, СО ВСЕМИ ВЫТЕКАЮЩИМИ, МАЙКЛА УЖЕ НЕ БЫЛО, ЗНАЧИТ УЖЕ БЫЛО КПЗ; ПО-МОЕМУ, КПЗ БЫЛО В НАЧАЛЕ ЛЕТА, КОГДА НАС ОТПУСТИЛИ ОТДОХНУТЬ ПЕРЕД ГРАЖДАНКОЙ; МОЯ ЖИЗНЬ БЫЛА ТАК НАСЫЩЕНА СОБЫТИЯМИ, ЧТО НЕ ГРЕХ ЗАПУТАТЬСЯ; С ТОЙ ПОРЫ, КОГДА Я ПОЙДУ «РУКА ОБ РУКУ» СО СВОИМИ ДНЕВНИКАМИ, ЭТОЙ ПУТАНИЦЫ БУДЕТ МЕНЬШЕ).

«Приморские струны -84»
Ещё с абитуры я подружился с Андреем Великовым, а в первые дни учёбы и с его соседом по комнате Александром Симоненко. Нас сблизила гитара, песни, музыка! И мы не расставались, несмотря ни на какие разногласия, все пять лет. Только «гражданка» разлучила нас. Но это впереди, а пока муза с нами! Мы были полны ожидания прекрасного, вдохновением! Мы пели песни моего сочинения, а также наших любимых авторов, Розенбаума, Макаревича, Окуджавы, Митяева, русские и украинские народные песни, бардовские песни. Но! Что восхищает, вдохновение толкнуло моих товарищей на сочинение собственных песен. И Саша, и Андрей вслед за мной стали писать стихи и музыку! Мы репетировали, пели в трио. Всегда гитары были с нами; и в походах, и на учебных практиках.
Не помню точно, на какую из практик пришёлся фестиваль авторской песни «Приморские струны – 84»; на вторую практику по ботанике или на лесоводство. Перед глазами преподаватели Гуков и Железников. Наверное, всё-таки лесоводство. 
Мы тогда отпросились в четверг, чтобы успеть в пятницу на прослушивание. Фестиваль в 1984 году проводился в бухте «Лазурный берег» (в просторечье «Шамора»). Нас, правда, сразу не отпустили; кого-то надо было дождаться. Только к вечеру всё разрешилось и нам дали добро. 
Так как вечером уехать было не на чем (последний рейсовый автобус уходил около 20 – 00 и мотоцикла в тот раз со мной не было, что также говорит в пользу практики по лесоводству), то и выдвинулись мы пешком в десятом часу вечера, с гитарами за спиной (у меня и Андрея). Шли быстро по грунтовой дороге. Пыли не было, так как накануне прошёл небольшой дождик. Дышалось легко. Устроили даже что-то вроде соревнования по спортивной ходьбе; шли наперегонки. Мне помогала моя спортивная закалка, Андрею – врождённое упрямство, а Саше – его преимущество в длине ног, и в лёгкости (за его спиной не было гитары). Мы упирались долго. Победителя я не запомнил. Потом мы пошли рядом. В пятом часу утра мы, отмахав 35 километров, уже подходили к Уссурийску. И только у самого города нас подобрала проезжающая машина с будкой; довезли прямо до моего дома на Крестьянскую 74.
Так вот, мы переночевали, если четыре часа сна можно назвать «ночёвкой», а в девять с небольшим утра садились на Владивостокскую электричку. Доехали до Океанской, пересели на автобус и только к обеду добрались до места.
 Участников было много! Зрителей огромное количество; весь берег, куда хватало глаз, был занят палатками участников и гостей фестиваля! Наверное, среди них были и просто отдыхающие, далёкие от бардовской песни. Но! Мы то были молоды, полны надежд, амбиций, юношеского оптимизма! Нам казалось, что все эти люди приехали на фестиваль, ради песен! И наших песен тоже!
Прослушивание проводили несколько комиссий. Мы попали к самому известному в Приморском крае знатоку бардовской песни, одному из руководителей и организаторов фестиваля Сергею Рыбалко. Он за два года до этого «перекрыл кислород» моему творческому порыву фразой, о которой я скажу ниже. Вынужден вернуться в 1982 год. Тогда я приехал на «Приморские струны – 82» с такими же надеждами, со своими песнями (фестиваль – то авторский!) по рекомендации моего тогдашнего приятеля Сергея Пыхалова. Он рассказал мне, что на Шаморе каждый год проходит фестиваль авторской песни, куда собираются авторы-исполнители со всего Советского Союза. Доступ свободен. Надо только пройти прослушивание. Я воодушевился, выбрал свои лучшие песни и отправился. Как же я был огорчён, когда после всех прослушиваний не увидел своей фамилии в числе допущенных к конкурсному концерту. Я бросился к Рыбалко. Он долго отнекивался, «убегал» от меня. Но я всё же добился его «вердикта». На мой горький вопрос «Почему?». Он ответил: «По причине эстрадности». Увидев, наверное, мои чувства на лице, он «пожалел» меня, подарил «надежду», прибавив: «Так много участников! Если кто-то откажется, я вызову тебя на его место!». Этим он только хуже сделал, приковал меня к сцене на все долгие десять часов, пока шёл концерт. Я стоял, мёрз (с моря дул холодный предосенний ветер) с гитарой возле сцены, замирая каждый раз, когда называли очередного исполнителя; вдруг вызовут меня … Этого не случилось. Зато под утро на сцену вышел сам Рыбалко и спел свою песню «вне конкурса». Ничего глупее я не слышал от бардов за всю жизнь! Я запомнил слова: «Ты свинья и я свинья! Свиньи мы с тобой!». На следующий 1983 год я «Приморские струны» пропустил. 
Естественно, что прослушивание в 1984 году у Сергея Рыбалко мне далось нелегко. Пели мы мои песни: «Песнь моя», «Мимо годы», «Фестивальная». По итогам комиссии прошла вторая песня. Там в припеве мы делали с ребятами трёхголосье, что и «тронуло» сердце членов жюри! Нас поставили в конкурсный концерт под порядковым номером пять. Было больше ста участников на конкурсе. А прослушивавшихся в несколько раз больше! Поэтому, успех очевиден! За все более двадцати лет моих поездок на «Приморские струны» (да и на такие крупные фестивали, как «Тин – Кан», «Арсеньевский» это был наилучший результат!
Грамоту нам не дали, но дали совет: «В следующий раз выбирать другие фестивали, более близкие по теме наших песен». Расшифрую – «выбирайте фестивали с политическим уклоном». Именно такими были мои песни: патриотическими, наполненными любовью к Родине и ненавистью к войне. Но! Мы спели хорошо! Трёхголосье было замечательное! Нам аплодировали не меньше тысячи человек, кричали «Браво»! Мы «получили свою минуту славы»! А каких людей мы тогда встретили! Какие песни мы тогда услышали, переписали, а позже исполняли! Да так, что у кого-то из первых рядов мы видели слёзы на глазах! Тогда я впервые услышал о катарсисе; состояние, когда человек плачет от наивысшего блаженства и восторга!
Аркадий Куни лауреат тех «Струн» со своей песней «Каяки». После его победного выступления мы, восторженные подбежали к нему и попросили продиктовать нам свою песню (мы договорились с Андреем Великовым, что он будет записывать первую и третью строчки каждого куплета, а я вторую и четвёртую; так нам и удалось с первого раза записать всю песню Аркадия!). Ещё нам очень понравился Артур Лысиков из Южно-Сахалинска (как и Аркадий Куни)! Огромного роста с окладистой бородой он спел свою песню «Богатырская» и тоже стал Лауреатом в своей номинации! Не помню уже, как нам удалось выучить его песню! Скорее всего, тогда выучили, когда стали посещать время от времени туристический клуб «Экспромт», руководителем которого была Светлана Трофимчук (в девичестве Пляка), знаток и любитель авторских песен. Тогда мы услышали много хороших песен («А за углом кофейня», «Франция» и др.). Спасибо Светлане за тот дух творчества, которым она делилась с нами, приподнимая нас над обыденностью, добавляя уверенности в неокрепшие студенческие души!
Примечание:
К эпизоду о Гражданке: Не помню тогда Майкла. Наверное, на время практики я отвёл его к дяде Саше Потёмкину на Кирова, 28. А может быть описываемый период это уже третий курс (то есть после третьего курса август – сентябрь), тогда Майкла уже не было в живых, стройотряд в Гражданке тоже я не описал и т.д. Значит я вернусь и всё восстановлю. А при вёрстке всё расположу по – возможности, в хронологическом порядке.  

ПРИМЕЧАНИЕ: ВЕРНУТЬСЯ ЧУТЬ ВЫШЕ И ОПИСАТЬ ВО ВСТАВКЕ, ЧТО ПРОПУСТИЛ, ПОТОМ ПРОДОЛЖИТЬ О ТРЕТЬЕМ КУРСЕ, ПРОСВИРНИНЕ И Т. Д.
ВЕДУ СВОЮ КНИГУ ЗДЕСЬ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА У МЕНЯ НЕ ПОЯВЛЯЮТСЯ СИСТЕМАТИЧЕСКИЕ ДНЕВНИКИ. ПОТОМ ПЕРЕНАПРАВЛЯЮ ЧИТАТЕЛЯ НА ДНЕВНИКИ